Полярный Медведь – Очередь (страница 23)
●
●
А мама… Мама после рождения брата, этого белокурого вихря, сама не успела оправиться. Её ресурс, ресурс Великого Инженера, был исчерпан до дна. А тут родился я она чинила мой скафандр как могла, но её собственные силы во время беременности таяли, как снег под апрельским солнцем Магадана – медленно и неотвратимо. Она не могла дать мне того, чего не было в том ледяном мире. Солнца. Настоящего, ядрёного, выжатого из самого ядра лета . Витаминов, что зреют не в баночках, а в мякоти только что сорванного яблока, в соке, что брызжет из помидора, сорванного с куста.
●
●
И тогда был принят стратегический, жестокий, взрослый вердикт. Военный совет гигантов. Чтобы спасти тело – нужно пожертвовать душой. Вернее, её детской, хрупкой частью. Меня должны были напитать. Как аккумулятор. Как иссохшую землю – залить водой. Оставить здесь, в этом царстве щедрости, чтобы я впитал в кожу, в кости, в самую кровь:
●
●
· Жёлтую пыльцу вишни.
●
· Жирный запах чернозёма.
●
· Горячее дыхание степного ветра.
●
· Сок арбуза, сладкий, как сама жизнь.
●
· И солнце. Бесконечное, пронизывающее, целебное солнце, которое здесь не было роскошью, а было данностью, как снег на Севере.
●
●
Великий Инженер пошла на чудовищный расчёт. Она обменяла моё мгновенное, но целое детское счастье – на моё далёкое, но здоровое физическое будущее. Она разменяла душу – на тело.
●
●
Но какой ценой?
●
●
Ценой того утра у ворот. Ценой той тихой, звонкой щели, что образовалась в самом центре мироздания, когда захлопнулась дверь «Москвича». Ценой доверия, которое, оказалось, можно отозвать, как вклад из сберкнижки, по соображениям высшей целесообразности.
●
●
Они напитали моё тело. Ногти отросли розовые и крепкие. Сопли исчезли, сменившись чистым, свободным дыханием. Щёки налились румянцем, впитанным от яблок и абрикос. Я стал физически крепким. Тем самым «крепышом», чей дух они когда-то инвентаризировали, наконец получил и крепкую оболочку.
●
●
Но внутри, в том самом тихом архиве, рядом с первым теплом и ужасом отпущенной руки в очереди, легла новая плита. Тяжёлая, холодная, базальтовая. На ней было высечено: «Любовь имеет условия. Даже самая большая. Даже материнская. Твоё право на неё можно аннулировать, если того потребует логика выживания. Ты – ценность, но не абсолютная. Ты – проект. И проектом иногда жертвуют ради его же долгосрочной успешности».
●
●
Мама, конечно, плакала. Там, в самолёте, над тайгой. Плакала тихо, чтобы брат не видел. Её сердце, тот самый первый ритм, который я услышал, разрывалось на части. Она отдавала на закланье своего ребенка, своего мальчика с повреждённой шеей, которого вытягивала миллиметр за миллиметром. Она совершала жертвоприношение. Приносила в жертву наше единство – ради моего существования.
●
●
И я выжил. Окреп. Вырос.
●
●
Но в тот день, на завалинке, от меня отрезали что-то более важное, чем кусочек плоти. Отрезали наивную веру в безусловность. И это место заросло не нежной кожей, а бронёй. Холодной, гладкой, непроницаемой. Бронёй, которая спасала от боли, но и не пускала внутрь свет. Тот самый, ласковый свет, что гладил меня по голове, теперь отражался от этой брони, не в силах согреть.
●
●
Они вылечили мое тело ценой раны на душе. И эта рана, в отличие от гниющих ногтей, не зажила. Она просто онемела. Стала внутренним компасом, всегда указывающим на ту самую истину: ничто не даётся даром. Даже любовь. Даже жизнь. За всё надо платить. И самый страшный счёт выставляют не враги, а те, кто любит тебя больше всего на свете. Потому что только они имеют право на такую непомерную, такую разоряющую цену.
●
●
Часть 3 глава 6 : Календарь и зеркало в зале
.
●
●
Зайдя с дедом в дом, мы услышали звонкий, раскатистый голос бабушки из глубины кухни:
●
– Борщ на столе! Руки мыть, да садиться есть!
●
Её голос был полон обыденной, шумной жизни. Для неё ничего не изменилось. Просто приехали внуки. Просто нужно накормить. Мир продолжал крутиться с прежней, нелепой скоростью. Солнце пекло крышу, мухи жужжали над столом, на плите шипел самовар. Остановилось всё только во мне. Внутри стояла та самая, оглушающая тишина после взрыва. Я двигался, как марионетка: вымыл руки, сел за стол, подставил тарелку под половник с дымящимся борщом. Бабушка положила мне сметаны ложку с горкой, дед отломил кусок хлеба. Я ел. Борщ был вкусным, сладким от свеклы и кислым от капусты. Но я не чувствовал вкуса. Я чувствовал только тяжёлую, горячую массу в желудке и вату в голове. Они говорили о чём-то – о соседях, об огороде. Звуки доносились, как из-под толстого слоя воды.
●
●
После обеда дед Иван, вытерев руки, сказал:
●
– Ну что, помощник, пойдём, время учитывать будем.
●
Он взял со старого комода большой, пёстрый отпечатанный календарь на скрепке. На нём был вид: то ли Крым, то ли Кавказ – синие горы, зелёные кипарисы, мир, не имеющий к нам никакого отношения. Мы пошли в сени, где на гвозде висел прошлогодний, уже весь испещрённый крестиками и пометками. Дед снял его, аккуратно сложил и убрал в тумбочку. Потом повесил новый. Чистый. Свежий. С сегодняшним числом, обведённым в кружок синими чернилами ещё чужой, уехавшей рукой.
●
●
– Вот, – ткнул дед своим корявым пальцем в сегодняшнюю дату. – Отсчёт начинается. Каждый день – крестик. Как крестиков много станет – они и приедут.