Поляк Сергеев – Когтеточка. № 3, 2022 (страница 1)
Когтеточка
№ 3, 2022
Авторы: Чернышов Иван Сергеевич, Спицын Константин, Бондарев Алексей Владимирович, Левеня Мария, Зимин Даниил Юрьевич, Гальперн Александр, Ильиных Максим Андреевич, Азарова Софья Александровна, ка́йдан, Дядя Рен, Поляк Сергеев
© Иван Сергеевич Чернышов, 2022
© Константин Спицын, 2022
© Алексей Владимирович Бондарев, 2022
© Мария Левеня, 2022
© Даниил Юрьевич Зимин, 2022
© Александр Гальперн, 2022
© Максим Андреевич Ильиных, 2022
© Софья Александровна Азарова, 2022
© ка́йдан, 2022
© Дядя Рен, 2022
© Поляк Сергеев, 2022
© Иван Сергеевич Чернышов, дизайн обложки, 2022
ISBN 978-5-0059-2336-3 (т. 3)
ISBN 978-5-0051-5143-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
ПРОЗА
Иван Чернышов. Как я умер для новой жизни
Пожилой – во всяком случае, немолодой, с залысинами, пассажир поезда «Мурманск – Псков» Никита Борисович Е. курит в туалете вагона сигарету «Тройка», затем, кашляя и кряхтя, возвращается на свою полку. Проводница, проходя, принюхивается и обрушивает тираду на соседа Никиты Борисовича, гражданина Пастухова, о недопустимости курения в поезде. Гражданин Пастухов оправдывается, что курит только на перроне и чешет бородавки на щеке с выражением явной досады. Вскоре появляется железнодорожная полиция в ослепительных кителях и пугает гражданина Пастухова штрафом в размере полутора тысяч рублей. Все это время Никита Борисович Е. пристыженно молчит. Железнодорожные полицейские и проводница уходят, и женщина за пятьдесят, однако в лосинах и с ножным браслетом, вульгарным настолько, что он кажется взятым из индийского порно, делает Никите Борисовичу замечание, попивая Швепс Спритц Аперетиво с ацесульфамом калия и аспартамом.
– Вы же курили, а из-за вас другому человеку попало.
Никита Борисович угрюмо молчит, теребя пакетик чая «Принцесса Гита». Потом ему звонит сын Серега, и они маленько беседуют. Нет, встречать его не надо. Нет, он как-нибудь сам. Нет, не тяжелый багаж, тут багажа-то. Потом Никита Борисович смазывает зубной протез кремом «Корега».
Спустя положенное время поезд прибывает во Псков, и Никита Борисович торжественно сходит. Добирается до дома, где, приняв ванну и переодевшись в халат, он сперва ужинает бутербродиками с колбаской «Папа может», после чего предпринимает следующие необъяснимые действия: подойдя в ванной к зеркалу, извлекает из шкафчика малиновую губную помаду, жирно намазывает губы, после чего берет телефон и имитирует разговор по телефону с доченькой Женечкой, которая пошла к зубному и боится, что ей будут рвать зуб. Бог терпел – и нам велел, доченька. Как же прожить, чтоб не терпеть? Кто же когда прожил, сама посуди.
Завершив разговор, который продлился около пятнадцати минут, Никита Борисович смывает помаду; та смывается не сразу. Потом Никита Борисович ест еще бутерброд и включает с телефона вещание НТВ. Героический капитан повел себя безрассудно, когда банк захватили грабители: он не должен был вмешиваться, пока спецназ медлил со штурмом.
Никита Борисович не сопереживает героям сериала.
Затем Никита Борисович раздевается, вынимает протез и ложится в постель, где его практически сразу
Никита Борисович просыпается с испариной и в темноте натыкается на дверной косяк.
Константин Спицын. Девушка с кукурузой
Издалека повеяло дождем. Сильвио обернулся: с запада единой устрашающей массой надвигалась плотная пелена иссиня-черных туч. Грозы было не избежать.
– Мы еще увидимся? – с надеждой и тоской в голосе спросил он.
– Конечно! – ласково улыбнулась она.
– Но… мы же… как я узнаю тебя?..
– Как и сегодня. Я буду с кукурузой.
– Но…
– Не переживай, – она легко коснулась тонкими пальцами его дрожащих губ. – Я чувствую, что ты мне такой родной, такой… мой. Это явно не первая наша встреча. И точно не последняя.
Ветер все усиливался, прижимая кроны небольших деревьев к земле. Зрелище пугало и вызывало трепетный восторг: как ничтожны казались два влюбленных человека пред мощью и величием природы. Поляну окутывал мрак, и окружающие звуки стихли: кузнечики оборвали свою беззаботную стрекотню, птицы, перестав тревожно кричать, с чувством выполненного долга разлетелись прочь – мир вокруг замер в мятежном ожидании надвигающейся грозы.
– Я никогда тебя не забуду… – Сильвио едва сдерживал слезы.
– Забудешь, – она продолжала блаженно улыбаться, и глаза ее, вопреки всей трагичности ситуации, сияли счастьем. – Но мы полюбим друг друга снова.
– Я не хочу так! – он крепко сжал ее руки в своих. – Не хочу! Будь проклят тот, кто придумал этот мир, я не хочу так жить, не хочу забывать тебя!
– Я никуда от тебя не денусь, – ее взгляд излучал столько тепла, что им можно было укутаться, словно нежным шелковым одеялом. – Завтра мы встретимся вновь. И снова будем счастливы.
– Не произноси это слово! – закричал Сильвио, обреченно опустившись на колени и обняв ее вокруг бедер. Почему, почему она улыбается? Все же ужасно, все так… несправедливо… – Это несправедливо! За что нам такие страдания? Чем мы прогневали Бога?
– Разве ты страдаешь сейчас, со мной? – она гладила его волосы, все сильнее развевающиеся на колючем ветру.
– Нет! Я счастлив, счастлив! – не смог противиться слезам он. – Бесполезно это отрицать, от Него ничего не скроешь! За что нам все это, за что?..
Он прижался к ней и тихо всхлипывал, а она лишь мечтательно смотрела вдаль, туда, откуда угрожающе стремительно приближалась стихия.
– Кто знает… – задумчиво прошептала она, но тут же снова улыбнулась, потрепала Сильвио по голове и принялась поднимать с земли. – Вставай, мой хороший, нам пора.
– Не хочу, пожалуйста, я не хочу забывать… – он с трудом поднялся, но продолжал смотреть опухшими глазами под ноги.
– Ты все забудешь. И завтра мы будем счастливы вновь.
Она матерински поцеловала его в лоб и упорхнула, оставив свой солнечный цветочный аромат; но предательский ветер мигом унес его с собой, принеся взамен сырость и запах дождя. Вокруг стало по-настоящему темно, по небу устрашающе разносился гром, и на землю крупными косыми каплями обрушился могучий ливень. Сильвио дрожал – не то от пробирающего до костей холода, не то от жалости к себе, и слезы смешивались с водой, стекающей с волос, оставляя на губах солоноватый привкус. Так и не поднимая взгляда, промокший до нитки, он обреченно побрел прочь.
Как же безмерно жесток был Бог – а может, дьявол, – кто придумал мир, в котором люди каждую ночь теряли память о том, что делало их счастливыми. Может, когда-то давно, в первой версии человечества, мы не ценили счастье, разбрасывались им, веря, что источник его неиссякаем и черпать из него можно будет обильно и бесконечно, но… понял Бог, что лишь те, кто познал лишения, способны видеть счастье в мелочах. Лишь живущий в бедности и голоде ценит каждую крошку хлеба, пока богатый бросает своей собаке недоеденный им сочный бифштекс; лишь переживший смертельную болезнь ценит каждый новый рассвет, пока молодой прожигатель жизни самоотверженно день за днем отравляет себя алкоголем и наркотиками; лишь прошедший войну ценит тишину и покой, пока любитель острых ощущений разгоняет своего железного коня до максимальной отметки… И решил Бог научить людей ценить свое счастье, ограничив его одним днем: стоило человеку заснуть, как все счастливые воспоминания пропадали без следа, и утром он ничего не помнил о том, как был счастлив накануне. И должен был искать свое счастье вновь. А обретя – снова скоропостижно терял.
Многие пытались этому противиться, но без сна никому не прожить… Не желая расставаться со счастьем, люди отчаянно сопротивлялись сну, но, увы, вечно это продолжаться не могло: кому-то удавалось продержаться двое, кому-то даже трое суток, но все рано или поздно засыпали; те же безумцы, кто оттягивал неизбежное дольше, в конце концов губили здоровье, теряли рассудок, а некоторые и вовсе не выживали… И со временем человечество привыкло, приняло эту горькую истину: ты можешь быть счастлив только один день, но завтра ничего об этом не вспомнишь.
И люди приучили себя сторониться счастья. Поколение за поколением становилось все более хладнокровным, безразличным: никто не хотел снова и снова терять память, и это благое чувство постепенно, но методично искоренялось. Семейные пары просыпались каждое утро в одной постели и прекрасно помнили, кто лежит рядом; мать никогда бы не забыла сына, а учитель не смотрел бы недоуменно на лучшего своего ученика, не понимая, откуда он взялся в его классе, – все благодаря тому, что люди научились относиться друг к другу… равнодушно.
И глуп был тот, кто не хотел жить, как все. Родившиеся с изъяном, неисправимые романтики, их участь была незавидна: как беспечные мотыльки, летящие на свет, они сгорали в его ослепляющих лучах, чтобы, словно птица Феникс, возродиться вновь, позабыв этот равносильно спасительный и погибельный свет. И обречены были вновь и вновь идти вслепую по этому замкнутому кругу, пока не сломаются, пока не станут такими, как все, не сольются с серой массой – пока не погаснет окончательно пламя в душе, с каждым новым кругом все более затухающее. Такова была цена счастья. И мало кто готов был ее платить.