Полная Луна – Частота любви (страница 2)
Я посмотрел на стену. Формула, написанная дрожащей рукой, казалась единственным живым объектом в этой холодной комнате.
— Ты действительно в это веришь?
— Я физик, Алексей, — отрезал Марк, вытирая лицо рукавом. — Физики не тратят время на веру. Мы вычисляем. А мои расчеты показывают одно: любовь — единственная сила во Вселенной, которая не подчиняется закону энтропии. Когда всё вокруг стремится к распаду и холоду, она — та, кто продолжает созидать.
Глава четвертая. Цветные клавиши
В глубине нашего убежища таилась дверь, которую мы обходили стороной, словно за ней почило само время. Марк, стиснув зубы, обрушил на ржавый замок тяжелый камень. Железо сдалось с протяжным, предсмертным стоном, и комната нехотя впустила нас в свои владения. Воздух здесь был неподвижным и горьким, настоянным на десятилетиях забвения, истлевшей бумаги и холодной, как иней, пыли.
В углу, окутанный серым саваном полумрака, стоял старый кабинетный рояль «Красный Октябрь».
— Оно не зазвучит, — глухо отозвалась Аня, зябко кутаясь в поношенную куртку. — Здесь нет электричества .
— Это акустика, Аня, — я коснулся пальцами шершавого лака, оставляя четкие следы в пыльном налете. — Этому роялю не нужно электричество. Ему нужны только живые руки и честная память.
Я опустился на скрипнувший табурет. Массивный корпус инструмента казался вросшим в пол надгробием, но стоило мне откинуть крышку, как мертвая серость комнаты испуганно отпрянула. На внутренней стороне полированного дерева, чудом сохранившего глубокий вишневый блеск, кто-то когда-то нарисовал мелом странную таблицу. Это были не сухие схемы и не привычные ноты. Это были искры восстания против тьмы. На фоне размашистых белых знаков слова о цвете казались неестественно яркими, почти пульсирующими.
— «Цветной слух»... — прошептал я, ведя пальцем по строчкам. — Синестезия. Великий дар Римского-Корсакова и Скрябина.
Я вглядывался в надписи, и в моей голове, вопреки окружающему пеплу, начали вспыхивать природные ассоциации Римского-Корсакова:
До мажор — ослепительно белый, как первозданный чистый свет.
Ре мажор — жёлтый, золотистый, наполненный зноем полуденного солнца.
Ми мажор — синий, сапфировый, глубокий, как бездонная морская гладь.
Фа мажор — нежно-зелёный, трепетный цвет весенней березовой листвы.
Соль мажор — коричневато-золотистый, густой и теплый, как спелая рожь.
Ля мажор — розовый, праздничный, цвет зари и торжества.
Си мажор — сумрачный, грозный темно-синий со стальным отливом.
— У Скрябина всё было иначе, — Георгий Иванович подошел ближе, его палец замер у рисунка таблицы. — Его палитра не знала земного покоя. Она была лестницей, ведущей из вязкой материи прямиком в сияющий космос.
Для Скрябина звук перерождался в свет по мере восхождения звука:
До мажор — кроваво-красный, цвет первозданной материи, воли и страсти.
Соль мажор — оранжевый, земной, но уже стремящийся к теплу.
Ре мажор — сияющий желтый, блеск чистого разума.
Ля мажор — зеленый, цвет весеннего пробуждения и ликования жизни.
Ми мажор — сине-фиолетовый, таинственная бездна ночного неба.
Си мажор — жемчужно-голубой, с холодным металлическим блеском далеких планет.
Фа-диез мажор — ярко-синий, торжествующий «цвет неба», за которым начинается высший разум.
— Он видел в этом восхождении истинный путь духа, — старик прищурился, и в его взгляде на мгновение блеснула искра былой научной страсти. — От тяжелого, багрового пламени земных страстей к ослепительной, ледяной синеве бесконечного космоса. Для Скрябина музыка никогда не была просто набором звуков. Она была лестницей, сплетенной из живого света.
Георгий Иванович медленно шагнул в круг единственной свечи. Его тень, длинная и причудливо изломанная, потянулась по пыльному полу, бережно коснувшись резных ножек рояля. Старик поднял на нас глаза, в которых застыла мудрость веков.
— Эти люди видели то, что остальные разучились замечать, — произнес он, тяжело навалившись на свою суковатую палку. — Синестезия — это не биологическая ошибка и не досадный сбой в нейронных цепях. Это великое напоминание.
Он обвел рукой нашу тесную, серую обитель, где даже дыхание казалось выцветшим и плоским.
— Мы, в своей гордыне, привыкли дробить мир на удобные части: это мы слышим ушами, это видим глазами, а это чувствуем кожей. Но природа едина, она не знает наших границ. Музыка и цвет — одно явление, лишь облаченное в разные одежды. Всё дело в частоте.
Старик прищурился, словно читал невидимые письмена, пронизывающие сам воздух.
— Высшие законы мироздания просты: всё вокруг — от мельчайшего атома до величайшей звезды — пребывает в вечном колебании. И у любви, и у совести, и у нашей горькой памяти есть свой неповторимый ритм. Одни вибрации наш разум переводит в звук, другие — в спектр света, третьи — в порыв души. Но в самом основании всего лежит единый, священный код.
— Ты хочешь сказать, что если я возьму верный аккорд в правильной тональности, мы сможем вернуть миру краски? — мой голос разрезал могильную тишину комнаты, прозвучав почти кощунственно.
Георгий Иванович лишь слабо, одними уголками губ, улыбнулся. С торжественностью фокусника он извлек из бездонного кармана старого пальто хрупкий, пожелтевший листок — вырезку из советского журнала, пахнущую архивной сыростью.
— Скрябин грезил о великом соборном действе. О симфонии, способной преобразить саму человеческую природу. В его «Прометее» — «Поэме огня» — в партитуре заложена отдельная строка:
Он замолчал. В наступившей тишине я внезапно услышал, как в глубине рояля — там, где сталь встречается с деревом — отозвалась и тихо застонала струна.
— Но этот принцип не нуждается в проводах. Каждая нота — это вибрация. Каждая вибрация — это цвет. Мир онемел и побледнел не потому, что с вещей стерли краску. Он просто отразил нашу внутреннюю пустоту. Мы оглохли к гармонии внутри себя, и Вселенная послушно выключила свет. Мы потеряли ту самую частоту, на которой пульсирует сама жизнь.
Он указал палкой на клавиши «Красного Октября», и этот жест был похож на команду дирижера.
— Цвета никуда не уходили, Алексей. Они просто затаились, ожидая того, кто снова осмелится их почувствовать.
Георгий Иванович подошел вплотную. В слабом, умирающем луче его фонаря я увидел, как дрожат его узловатые пальцы, едва касаясь лакированного бока рояля.
— Сыграй, — почти приказал он, и голос его сорвался на шепот. — Не бойся распугать эту мертвую тишину.
Я перевел взгляд на пожелтевшую таблицу на внутренней стороне крышки. «До» — красный. Корень всего сущего. Пульс, бьющийся в самом основании жизни.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.