Полли Уайт – Отец-одиночка (не) желает познакомиться (страница 3)
В смысле, поеду? Куда она намылилась?
– Ладно, – малышка даже не смотрит на меня.
Звание «отец года» я точно не получу. Вздыхаю, вопросительно смотрю на маму.
– Ты забыл, – вздыхает она, повторяя эту заезженную фразу.
В последние месяцы именно с нее начинается каждая наша беседа. И нет, я не дерьмо, просто очень много работаю. А когда голова занята одним, то на другое не остается места в мозгах.
– Зачем ты привезла Катю? С тобой ей лучше…
Моя мать складывает руки на груди. Смотрит с неприкрытым осуждением.
– Не думала, что воспитала труса, Гриша. Неспособного принять собственные ошибки и двигаться дальше. Смерть Леры была чудовищной. Но это не твоя вина. Скорая ехала слишком долго, а я не врач…
– Прекрати о ней говорить! – гаркаю, затем тут же прикусываю язык.
Мама не обижается. Она все понимает. Единственный человек, который не отвернулся от меня в то черное время.
Моя жена умерла при родах. В нашей квартире. На моем мобильном было почти тридцать неотвеченных вызовов, когда я включил его после сложной операции. Тогда я спас пациента, но потерял любимую женщину.
– В общем, я освежу твою память, сынок, – вздыхает мама, – уже месяц я талдычу тебе о своем круизе. О том, о котором мечтала уже очень давно. И твой отец, Царствие ему Небесное, не будет мне мешать.
У них были непростые отношения, которые ухудшились после его измены. Но он до последнего бегал за мамой, которая так и не простила. А потом умер…
А молодая любовница отказалась даже его хоронить. Но так как я люблю маму, избавил ее от этого геморроя.
– И ты уезжаешь сегодня, – сжимаю пальцами переносицу, понимая, к чему все идет, – и когда вернешься?
– Это тебя не касается. Гриша, я хочу оторваться на старости лет с такими же буйными подружками, пока меня не свалил маразм. Поэтому говорю тебе прямо в лицо, чтобы ты потом не был шокирован: отныне твоя дочь живет у тебя. Ты заботишься о ней, растишь ее. А я буду хорошей воскресной бабушкой, что печет вкусные пирожки и балует внучку.
– Ба! – в дверях кухни появляется Катя, ее глаза напоминают два огромных блюдца. – Ты уезаесь?
Она хлюпает носом, я подавляю порыв прижать малышку к себе. Я не заслужил… ее.
– Да, милая. Теперь ты живешь с папочкой.
– Я его боюсь… – она с недоверием глядит на меня, – а ты мозесь заблать меня с собой?
– Не могу, милая. У тебя садик, друзья тут. Дай папе шанс.
Шанс… да я сам себе его не дал.
– Ты пришлешь мне инструкции? Расписание ее занятий, любимую еду, медицинскую карту?
– Громов, да что с тобой не так? Ты уже планируешь спихнуть малютку на няню?!
Смотрю на Катю и не могу признаться, что действительно только что об этом подумал.
– Нет, ничего такого.
– Вот и отлично, – сдержанно улыбается мама, – потому что Катенька терпеть не может этих девиц. Им плевать на нее, ей нужен вовлеченный родитель. Никогда не поздно наладить отношения с дочкой, сынок.
– Хорошо. Хорошего тебе круиза, мама…
Она уезжает, я закрываю дверь и разворачиваюсь. Катя – моя дочь. Чудом выжившая малышка. Но мне безумно тяжело на нее смотреть. У нее взгляд матери.
Уровень неловкости зашкаливает. А ведь ребенку всего три.
– Пойдем позавтракаем, – подталкиваю ее на кухню, – что ты любишь?
– Хасю к бабуфке, – надувает губы и отворачивается.
– Катя, бабушке нужно отдохнуть. Так что теперь мы с тобой живем вместе, понимаешь?
– Не хасю! – выпаливает малявка, я стискиваю зубы.
Что ж, Громов, никто не говорил, что будет легко…
Глава 4
Хлопаю глазами. Ничего не понимаю. До меня далеко не сразу доходит смысл слов Громова.
– И это мне нужен психиатр? – выгибаю бровь, но невозмутимый взгляд главного врача заставляет все естество мгновенно вскипеть. – Или… я не знаю… вы читать не умеете? Я ваша помощница, а не няня… там вон написано. По буквам: п, о, м, о, щ…
Катенька тихо всхлипывает, а у меня сердце кровью обливается.
– Прости, милая, – ласково глажу ее по голове, – мы с тобой можем дружить. Но заботиться о тебе должен папа.
– Вы сколько угодно можете паясничать, Лебедева, – наглый нейрохирургище откидывается в кресле, сканирует меня своим взглядом, словно рентген.
А я не тушуюсь. Еще сильнее выпячиваю грудь и выгибаю бровь. Повезло же с боссом, а! Мало того, что грубиян и хамло, так еще и не умеет читать по буквам.
– Напомню, что в списке ваших должностных обязанностей, – он вытаскивает откуда-то бумагу и просматривает ее, затем протягивает мне, – есть такой интересный пункт – прочие поручения руководителя.
Не беру. Сверлю взглядом начальника.
– Так касательно больницы! – хватаюсь за соломинку, понимая, что тону.
Не то что бы я так уж против проводить время с малышкой Громовой. Учитывая, что она стоит совсем рядом и уже умудрилась взять меня за руку. Ощущение ее пухлых пальчиков разливается теплом на сердце.
Она такая прелестная!
Громов, чудак на букву м.
Однако, как бы я ни хотела заниматься с Катюшей, у меня цель – стать первоклассным врачом. И работать я пошла только из-за своей благой цели! Просто ординаторов не на все вакансии берут и относятся к нам с сомнением.
Вот и пришлось втиснуться на административную должность. Но я не унывала. Ведь мне предстояло работать с самим Григорием Громовым! Как же я разочарована! Этот напыщенный сухарь – легендарный нейрохирург, спасавший жизни?
– Не вижу ничего про больницу, – он берет очки, – а вот прочие обязанности вижу. Так что, Лебедева, с сегодняшнего дня ты будешь выполнять мое самое главное поручение – следить за Катей.
Скрежещу зубами. Вот же… ну козлина!
– Я врач! – выпаливаю. – И устроилась сюда, чтобы набраться опыта! Если бы хотела быть няней, то пошла бы в другой ВУЗ.
– То есть вы отказываетесь? – холодно спрашивает.
Я чувствую, как пухлые пальчики девочки сильнее сжимают мои. Черт! Она же все слышала! И теперь подумает, что и я ее бросила. Стоп! Мы и часа не знакомы. Почему я испытываю такую нежность к этой девчушке?
– Нет, – гордо вздергиваю подбородок, – но у меня есть условия!
– Какие же? – теперь настала очередь Громова выгибать бровь.
– Я хочу лечить людей! И перенять ваш опыт, – под его взглядом мой голос ломается, и в финале с губ срывается лишь жалкий писк, – а не только таскать бумажки и варить вам кофе.
– Лечить людей? – усмехается он. – А вы умеете, Лебедева? Насколько я помню, до ординатуры в меде учат лишь теории. Внятной практики там нет. Вы пачками идете в больницы и поликлиники и учитесь всему заново.
Его тон такой скучающий, хотя на губах играет улыбка, что во мне снова вскипает лава. Чертов зазнайка! Мало того, что о дочери не заботится, так еще и высокомерно тыкает меня в то, что в меде нас не очень хорошо готовят в практическом смысле.
А я сама там, что ли, программу выбираю?
– Дайте мне пациента. Если так боитесь, то не очень… эээ… больного! – выпаливаю в порыве. – И я докажу, чего стою!
Я долгие годы штудировала учебники. И если даже мне недостает практических навыков, я была лучшей и знаю многое!
– Хорошо, – заявляет он, – у меня есть для вас один пациент. Не при смерти, но диагноз ему пока не поставили. Давайте, Лебедева, очистите доброе имя всех выпускников меда!
Козел!