Полли Уайт – Бывшие. Миллиардер под елкой (страница 5)
Притворяюсь, что полностью поглощена намазыванием масла на тост для Стеши. Каждый мускул в теле напряжен, будто ожидает удара.
— Мам, я хочу вафлю! С сиропом! — Стеша выскальзывает из-за стола, прежде чем я успеваю ее остановить. Моя рука замирает в воздухе.
Но она уже там. И Олег тоже. Дети стоят у одного столика с сиропами, два маленьких полусонных исследователя.
Замираю, не дыша, наблюдая, как разворачивается катастрофа в замедленной съемке. Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Сладкие янтарные капли падают на пол.
Стеша с серьезностью юного кондитера выбирает розовый. И тут неловкое движение мальчика, и золотистая струя брызжет прямиком на ее розовое творение.
Наступает тишина. Я готова вскочить и унести ее отсюда. Но вижу, как Олег, широко раскрыв глаза, смотрит то на свою бутылку, то на испорченную вафлю.
— Э-э… Теперь у тебя «марсианская» вафля, — говорит он, и в его голосе больше неловкости, чем злости. — Розовая с рыжими полосами.
Стеша смотрит на свое блюдо, потом на Олега. Ее брови ползут вверх.
— Она… вкусная?
— Не знаю. Давай попробуем?
И эти двое вместе отламывают по кусочку от разноцветной массы и синхронно отправляют в рот. На их лицах появляется абсолютно идентичное выражение брезгливого разочарования.
— Фу! — выдыхает Стеша.
— Да, гадость, — соглашается Олег, и тут же его лицо озаряется идеей. — Давай сделаем новую! Я знаю, как надо!
И вот малыши уже спорят у емкости со взбитыми сливками, забыв про снежок, синяк и пропасть между их родителями.
Мой страх, такой огромный и давящий поначалу, уменьшается до размера испорченной вафли. Задорный детский смех и улыбка Стеши будто исцеляют меня.
Олег оборачивается, и я ловлю его теплый взгляд. Я ощущаю его физически. Мы оба стали заложниками этого нелепого, сладкого перемирия.
Кажется, можно выдохнуть. Самое страшное позади. О, как же я ошибаюсь!
— Мам, можно я возьму апельсиновый сок? — громко и четко спрашивает Стеша, закончив с вафлей.
— У нас есть яблочный, родная, — автоматически отвечаю я, все еще наблюдая за детьми.
— Но я хочу апельсиновый! — дочка тянет гласные, входя в роль обиженной принцессы. — Там, у того мальчика, он оранжевый! — И пальчиком указывает через весь зал прямиком на Олега, который как раз делает большой глоток из стакана.
Весь праздничный гул ресторана для меня обрывается. Я вижу, как плечи Игоря резко напрягаются. Сердце колотится делает кульбит и падает в пятки.
— Хорошо, я принесу, — срываюсь с места, почти опрокидывая стул. Мне нужно что-то делать, лишь бы не чувствовать себя так странно. Я же пережила! Справилась!
Делаю три шага к стойке с соками и понимаю, что Чернов тоже направляется сюда. Мы идем параллельно вдоль столиков в одно и то же место. Я ощущаю присутствие бывшего, словно напряженное магнитное поле.
Одновременно подходим к металлическим диспенсерам для соков. Рукой тянусь к ручке краника. Игорь делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются. Я вздрагиваю и отдергиваю ладонь, словно обжегшись.
— Я… — начинаю, глядя куда-то в область его подбородка.
— Пожалуйста, — одновременно произносит бывший и убирает руку.
Чернов берет стакан и наливает яблочный сок. Но я вижу, что это не то, что он хотел. Быстро наполняю бокал для дочери, звук льющегося сока слишком громкий в тишине между нами. Оба разворачиваемся, и тут происходит нечто абсурдное.
Мы с Игорем совершаем идеальный зеркальный манёвр. Я делаю шаг влево, чтобы обойти его. Бывший шагает вправо, чтобы пропустить меня. И мы снова оказываемся лицом к лицу.
По щекам ползет жгучий румянец. Пытаюсь исправить положение. Делаю шаг вправо. Игорь — шаг влево. Снова тупик. Мы похожи на двух роботов со сбившейся программой, исполняющих идиотский танец в центре ресторана.
Поднимаю взгляд. В глазах Чернова мелькает та же неловкость. Он стискивает челюсть, его желваки ходят ходуном.
— Просто… иди, — сквозь зубы цедит он, отступая и делая широкий, почти театральный жест рукой.
Проскальзываю мимо, несу стакан Стеше, чувствуя, как спина горит под пристальным взглядом бывшего. Возвращаюсь к дочери, которая смотрит на меня большими, удивленными глазами.
— Мам, ты как пингвин на льду, — заявляет Стеша, и ее искреннее наблюдение добивает меня окончательно.
Опускаюсь на стул.
Новогодняя мелодия пробивается сквозь шум в ушах. Гирлянды мигают. Где-то смеются гости.
А я сижу здесь, в самом сердце этой дурацкой, сверкающей сказки, только что проиграв битву со шведским столом и своим прошлым, которое пьет яблочный сок в нескольких метрах от меня.
И самое нелепое… единственное, что мешает мне схватить вещи и сбежать, это довольное лицо моей дочери, которая уже обменивается с Олегом жестами, показывая, как мы с его папой не смогли разойтись.
Они смеются. А в горле у меня стоит этот апельсиновый сок — кислый и липкий, но где-то внутри уже тикает новый отсчет, как тихий ход новогодних часов, которые не остановить.
Глава 7
Раннее утро в «Горной Короне» — это контраст. За окном ледяная, чистая безмятежность гор. Внутри меня назойливая какофония.
Сижу за столиком, в руках чашка остывшего кофе. Олег что-то тараторит о трассах, а я киваю, автоматически вставляя «угу» в паузы. Весь фокус моего внимания сведен к одной точке в левой части зала.
Анфиса. Пальцами слегка сжимаю чашку. Шесть лет я вычеркивал ее из каждого дня. А сейчас мой взгляд предательски ползет по знакомому, но изменившемуся профилю.
Яркое шерстяное платье цвета спелой рябины. Она уже не та хрупкая стажерка. Теперь Анфиса — женщина с мягкими упругими изгибами. Огненные пряди собраны в высокий хвост. Это невероятно красиво.
В этой простоте есть сила, которой раньше не было. И это меня бесит. Анфиса не старается понравиться, она просто есть. И смотрит на свою дочь так, словно та — центр вселенной. В ее улыбке нет ни капли той напряженности, что была вчера вечером. Только нежность.
Та самая, которой она когда-то одаривала меня. Кофе обжигает горло горечью.
Взгляд против воли соскальзывает на ее девочку. И что-то внутри замирает. Это не просто сходство. Это миниатюрная копия. Такое же платье, такие же волосы, собранные в идентичный пушистый хвостик. Та же сосредоточенная морщинка между бровей, когда она внимательно разглядывает мини-круассан.
Девочка что-то говорит, жестикулируя, и Анфиса смеется. Я помню этот смех. Дочка — живое доказательство того, что жизнь моего рыжего солнца шла вперед. Цельно, ярко, без меня. Эта мысль пронзает, словно острый ядовитый шип.
— Пап, я хочу вафлю! С сиропом! — голос сына вырывает меня из оцепенения.
— Иди, — разрешаю.
Олег несется к столу с десертами. И как по злому умыслу, к нему же подходит девочка Анфисы. Дети стоят рядом, между ними нет напряжения. Я не слышу их слов, только общий гул зала. Но вижу все в мельчайших деталях.
Олег заливает свою вафлю кленовым сиропом. Слишком много. Но затем все выходит из-под контроля.
Я задерживаю дыхание. Жду слез, обиды, чего угодно. Но вижу лишь, как они оба замирают. Сын смотрит то на свою бутылку, то на испорченный десерт с таким комическим ужасом, что я невольно улыбаюсь. Он что-то говорит. И тут происходит нечто необъяснимое.
Девочка не плачет. Она смотрит на вафлю, потом на Олега, и на ее лице появляется не обида, а любопытство. Она что-то спрашивает.
И затем… они вместе отламывают по кусочку от этого разноцветного месива. Детские лица искажаются в абсолютно одинаковых гримасах отвращения. Они оба смеются.
Олег активно жестикулирует в сторону взбитых сливок. И они вместе начинают строить новую общую вафлю, уже споря и смеясь.
Во мне что-то сжимается. Теплое и неуместное чувство. Это… нормально. Просто. Дети нашли общий язык поверх недопонимания взрослых. И в этом есть жуткая, искренняя правда.
— Пап, можно я возьму яблочный сок? — Олег, вернувшийся с триумфом и тарелкой, тянет меня за рукав.
— Пей, что есть, — бурчу.
— Ну, пааап!
Поднимаю взгляд и вижу, как Анфиса резко встает. Ее лицо бледнеет. И я, будто на автомате, тоже поднимаюсь. Наши движения абсолютно синхронны. Мы идем к стойке с соками, не глядя друг на друга.
Подходим одновременно. Наши пальцы почти соприкасаются. Я чувствую исходящее от нее тепло, ловлю легкий, зимний, незнакомый запах ее духов.
Анфиса быстро наливает апельсиновый. Мы разворачиваемся. И тут — эта идиотская, неловкая ситуация. Анфиса, вся красная от смущения, семенит к своему столу.
А я возвращаюсь к своему. Олег смотрит на меня, потом на удаляющуюся Анфису, и его лицо озаряет понимающая ухмылка.
— Это было неловко, пап, — заявляет сын. Я бурчу что-то нечленораздельное.