Полина Змееяд – Пленница Кощея (страница 15)

Открыла тут же глаза и огляделась. Кощей тут же меня за руку схватил и к берегу потянул. Выбравшись, я с трудом удержалась, чтоб не выругаться: подол сарафана простого, дорожного, намок, отяжелел и к ногам лип. Да некогда было сушиться.

Заглянула я в лодочку и проверив, что нет в ней никого, вслед за Кощеем по горной тропинке вверх направилась. Он здесь явно не впервые бывал: точно знал, куда ступать и с какой стороны острые скалы обходить, чтобы на самую верхушку поднялся: к маленькому ровному пятачку вокруг огромного ствола дуба.

Быстро одолели мы крутой подъем. Кабы не Кощей, я бы точно шею себе свернула, но он где поддерживал, а где чуть ли меня не тащил. Мог бы и бросить, но ни слова не проронил, когда под моей ногой снова камни с тропинки посыпались вниз по склону.

Когда выбрались мы на самое высокое место, я Милавушку заметила. К ней бросилась было, да как только она повернулась, замерла. Стояли они с Еремеем друг против друга, в руках девочки моей игла длинная стальная блестела, оба они ту иглу разглядывали.

У меня от ужаса аж сердце в пятки ушло. Глянула я на Кощея, он подобрался весь, напрягся, будто в бой собирался вступить, и руку к мечу потянул, к поясу пристегнутому.

Тут только заметили нас голубки. Милава выхватила из рук Еремея иголку да за его спину отпрянула. Еремей же тоже меч наготове держал — и где взял только, в нашей деревне отродясь такого оружия не водилось?

— Стойте! — крикнула Милава и иглу над головой подняла. — Коли подойдете — переломлю!

Я от страха не только замерла, но и сдалась, как мышка полевая, опасность почуявшая. Да и Кощей шагу вперед больше не сделал. Однако же и не испугался: руки на груди скрестил, насмешливо Милаву с Еремеем оглядел, да в глазах такая злость стояла, что казалось, все живое в камень может обратить.

Глава 29

— Вот, значит, как, — заговорил Кощей, голос его был прям и холоден, как лезвие меча. — Жизнь тебе тут сохранили, кормили-поили, обучали редкому ремеслу, и вот как ты меня благодаришь. Верни-ка иглу в сундук, коли хочешь, чтобы все руки-ноги у тебя на месте остались.

Я от страха похолодела, и сама не знаю, чего испугалась больше: того, что Милава пострадает, или все ж того, что не выдержит и иголку переломит? Как подумала, что с Кощеем что-то случится может, чуть чувств не лишилась от ужаса, но себя одернула. Не время и не место сопли распускать, вдруг моя помощь понадобится?

— Доброта твоя для меня хуже смерти! — выкрикнула Милава, иголку по-прежнему крепко в руках сжимая. И как она может так говорить, девка бесстыжая! Разве тому я ее учила? Разве для этого сказки рассказывала.

— Не пойдет она за тебя замуж! — вдруг молвил Еремей.

Мы с Кощеем переглянулись и на него уставились.

— Кто не пойдет? — спросил царь, от удивления аж грозность в голое растерял.

— Милава! — Еремей меч поднял и собой Милаву закрыл.

— Да с чего ты взял, что я к ней в женихи набиваюсь? — рассмеялся Кощей.

Еремей растерялся, Милава фыркнула то ли недоверчиво, то ли будто обиделась. А я на землю поглядела и только сейчас заметила, что корни дуба огромного, змеями извиваясь, подбираются к ногам Милавы. Защитник же ее стоит, уж чуть не по лодыжку в камень утопленный, будто сама земля острова его поглощает.

Сама я все то время, что они беседовали, мелкими шажочками к Милаве приближалась. То ли спасти ее хотела, то ли иглу отобрать — и сама еще не решила, но делать что-то ведь надо!

— А зачем же тогда… — Еремей на Милаву оглянулся, и в тот момент, как отвел он от Кощея взгляд, колдун взметнул вверх руку и провалился добрый молодец в камень по самую грудь, меч его о землю звякнул.

Милаву же корни дерева подхватили и вверх ногами подвесили. Заметила я, что вцепилась девчонка в иглу от страха, да так сильно, что поняла я — сломает! Бросилась я к Милаве, вцепилась в ее руки, а она пальцы сжала. Услышала я хруст, сердце мое удар пропустило, и так сильно я дернулась, что осталась игла в моих руках. Хотела отскочить, но девочка моя так жалобно глядела, что сердце кровью облилось.

— Неужто ты, нянюшка, меня бросишь, — говорит, и губки алые дрожат от слез подступающих. — Сломай иглу проклятую и спасешь нас всех, выберемся все вместе и горя знать не будем!

Опустила я взгляд на иглу, да заметила, что по ней трещинка тонкая бежит. Обернулась, а Кощей стоит, к камню привалившись, ладонь к груди приложил и дышит тяжело.

— Нянюшка, скорее! — крикнула Милава и слезами залилась.

Начали путы из корней ослабевать, Еремей уже одну руку из камня высвободил, меч схватил и лезвием к дереву потянулся, чтобы ударить посильнее и девку свою освободить. Я слова на Кощея глянула, он на меня смотрел — да такая тоска стояла в его глазах зеленых, что у меня слезы по щекам брызнули. Разве заслужил он такую боль, за что же мне его наказывать, за что убивать? Вспомнились руки сильные, и полет над лесом, и слова ласковые — «Скажи, чего хочешь, Ядвига, что угодно тебе подарю».

Сжала я иглу покрепче в том месте, где надтреснулась она, чтобы не сломалась вдруг, и к Еремею ринулась. Да только не успела: он со всей силы размахнулся, ударил по корням, они и ослабли. Милава на землю повалилась, но вскочила быстро и ко мне руки протянула.

— Если сама не хочешь, отдай мне иголку, у меня рука не дрогнет! — и добавила тише, взгляд жалобный на меня обратив. — Не предавай меня, нянюшка.

Только в этот раз я ее взглядам жалостным не поверила. Сжала иглу еще крепче в руках, назад отпрянула и, камешка под ногой не заметив, на землю повалилась. Милава тут же за меня налетела и попыталась иглу отнять, но я так крепко в нее вцепилась, что почувствовала, как острие в палец вонзается.

Глава 30

Пронзила меня такая боль, какой я раньше никогда не чувствовала. От руки по всему телу жар прокатился, пальцы скользкими стали от крови, глаза белая пелена покрыла, а в следующий миг вдруг стала я деревом, и камнями, и дном морским, и всем, что вокруг меня есть. Ветви дуба — как руки мои, корни — как ноги, а скалы под ногами ластятся, как пес большой и добрый: только дай ему команду, сразу же исполнит.

Обхватила я тогда Милаву руками-ветвями, от себя отцепила. Завизжала она, задергалась, да разве ж слабой девке силищу дерева векового перебороть? Еремей из плена каменного выбрался и тут же я его корнями оплела так, чтобы и рукой пошевелить не мог.

Все это как во сне сделалось, а потом очнулась я. Думала — наваждение, но Милава в ветвях болталась, Еремея к земле корнями прижало, а по телу моему такая слабость разлилась, что хоть прямо тут падай.

Опустила я взгляд на руку, кровью испачканную, проверила иглу — пока цела, и в трещинку кровь моя забежала. На дрожащих ногах подобралась к Кощею и рядом с ним к камню привалилась.

— Что я сделала? — видя взгляд его удивленный, от боли затуманенный, иглу еще крепче к груди прижало.

— Царицей Черного леса стала, — Кощей хоть и бледен был, но все ж улыбнулся ехидно. — Коли помру, будешь Навью править.

Я от страха аж руками всплеснула.

— Да зачем же мне Навь, коли тебя рядом не будет?! — сказала и рот ладонью зажала — той, что в крови не испачкана была. Что ж это я такое говорю? Разве ж можно вот так-то? Вот сейчас Кощей меня глупой девкой обзовет и пожалеет, что такая великая сила в моих руках оказалась.

— Значит, нужен я тебе? — царь, однако, смотрел ласково и улыбался, хоть и слабой та улыбка получалась.

— Нужен, — я голову подняла и в глаза зеленые посмотрела. Раз уж начала говорить, то и нечего на полуслове замолкать. — без тебя мне свет белый не мил!

— Значит, как-то выжить придется. Не посмею я тебя расстроить, — Кощей ко мне наклонился, иголку из пальцев моих ослабевших забрал, но лишь мельком на нее глянул — больше в глаза мои смотрел. — Обещал я тебе подарить все, что захочешь, и слово свое сдержу. Но и ты выполни одну мою просьбу.

— Какую? — пусть кажет только, и хоть от боли и слабости у меня уж голова кругом идет, сделаю все, что смогу.

— Коли останусь я в Нави, будь женою моей, — сказал, да ответить я не успела.

Наклонился Кощей еще ниже и коснулся губами моих губ. Знала я раньше мужскую ласку, да только так нежно и бережно никогда никто меня не касался. Так хорошо на душе не становилось лишь оттого, что человек вот он, рядом стоит, и меня к себе прижимает.

Тут ноги мои совсем подогнулись, темень перед глазами начала вставать от слабости. Увидала я вдалеке крылья Горыныча, но чуяла, что сейчас без памяти наземь повалюсь. Прошептать успела:

— Буду, буду твоей женой.

Потом подумалось — хорошо, что сейчас согласилась, а то вдруг передумает Кощей? А потом мрак меня окутал тяжелый и беспросветный.

Просыпаться тяжело оказалось — голова болела, будто конь меня в затылок лягнул. Присела я, глаза продрала кое-как и огляделась. Сразу узнала избушку Яги и поняла, что лежала на широкой лавке. Неподалеку на полу, на подстилке соломенной, Кощей сидел, на стену опираясь. Дышал тяжело, в окошко смотрел и думу думал невеселую. Заметив, что очнулась я, улыбнулся и подняться хотел, но сил ему не хватило.

А я пуще прежнего бояться за него начала, аж руки задрожали. Сама хотела к нему подойти, да и меня ноги не слушались. Что же это такое приключилось? Неужто оттого такая слабость, что приказывала я земле и дубу на острове? А что же тогда Кощей чувствовал, когда дно озера углублял? Ужас-то какой! И это теперь я всегда, получается, так буду лес чувствовать?