Полина Змееяд – [Некро]менты: труп невесты (страница 11)

– Ну что ты как старая бабка? – скривился Исидор, наблюдая за моими манипуляциями. – В тебе сил на подъем роты душ с последующим упокоем, а ты возишься…

Я отмахнулась – желания пикироваться с ним сегодня не было – и продолжила копаться в сумке. Вскоре на столе рядом с телом покойной появилась человекообразная кукла, скрученная из куска старой ткани таким образом, чтобы в середину, прямо в живот, можно было что-нибудь вложить. Вслед за ней – лист со стихами от Романа Голышкина и кольцо – подарок Константина Прутченко. Обе эти мелочи я позаимствовала из комнаты с вещдоками.

Увидев их, Исидор страдальчески вздохнул. Но промолчал: видимо, по моему сосредоточенному лицу понял, что в стремлении к некромантической работе я могу не только отдел ограбить, но и землю вывернуть нутром наружу.

– Все готово? – уточнил он, когда я замерла над собранными для ритуала вещами.

Настал мой через коситься на него скептически.

– Вы когда-нибудь видели старые или имитативные ритуалы? – уточнила на всякий случай.

Начальник покачал головой.

– Только на похоронах, но там… сама знаешь, формальность. Но можешь не инструктировать: я в курсе, что лезть нельзя, что бы ни происходило, – быстро ответил он и отошел к дальней стене. Прислонился к ней спиной и скрестил руки на груди.

Его присутствие в целом необязательно, сохранность тела обеспечивали оставленные росчерком его ножа руны на теле девушки. Но раз хочет – пусть смотрит.

Я взяла маску и поднесла к лицу. Ни резинки, ни ленты к ней привязать не успела, поэтому просто держала ее у лица одной рукой, пока второй сжимала нож.

Привычный мотив плаканья затянула сначала тихо, потом все громче и громче, переходя почти на хриплый крик. В моменты, когда ноты становились особенно жалостливыми, проводила ножом по маске, оставляя глубокие борозды на тонкой пластмассе. Вообще-то, согласно древним ритуалам, полагалось царапать или резать лицо и руки, но на всех трупов лиц не напасешься, поэтому я пользовалась имитативными формами ритуала. Они, как показывали эксперименты, тоже неплохо работали.

– Увидать бы глаза твои хоть раз еще, родимая сестринушка, услышать бы тонкий голосок… – причитала я, чувствуя на себе равнодушный взгляд Исидора. От него становилось крайне некомфортно, но я продолжала портить маску и всхлипывать: если сейчас остановлюсь, то потрачу материалы и время впустую.

Наконец призыв сработал: тело дрогнуло и попыталось вдохнуть, но Исидор привел в действие только речевые и слуховые способности покойной, остальная часть ее тела, скованная печатями, оставалась неподвижной.

– Анастасия… – заговорила я, но сбилась с заготовленной речи, когда по моргу разнесся бешеный, наполненный болью крик.

От него даже у меня мурашки пробежали по телу, хоть я за время учебы беседовала с самыми разными душами.

– Брошенная невеста! – выплюнула покойная с презрением. – Оба они – болваны. Один со стихами своими неразлучнее, чем со мной, другой замену скоро найдет…

И снова бешеный крик неспокойного, мятущегося существа, застрявшего в переходном состоянии уже не свободной девушки, но еще не жены.

Оправившись от легкого удивления, я покосилась на Исидора. Он никаких признаков эмоций не выказывал: стоял себе статуей у стеночки и – я уверена – сосредоточенно запоминал каждое сказанное покойницей слово. Вот и ладно.

Дождавшись, когда в причитаниях и крике появится брешь, я уверенным тоном спросила:

– Снимать предбрачные обеты будем? Или может хочешь замуж за одного из них? – и потрясла перед лицом неживой невесты куклой.

Покойница замолчала, задумавшись.

Нет, можно было со всем этим не возиться: просто придавить слабенький дух девчонки ментальным приказом, и она бы выдала все воспоминания, необходимые для расследования. Но во-первых между тратой сил и денег я предпочту потратить деньги – таково уж мое дворянское воспитание – а во-вторых мне банально жаль девчонку, которую неркомант, работающий на кладбище, уж точно не удосужится отпустить нормально.

– А если я им обоим обеты давала, то можно разорвать? – опасливо уточнила Анастасия.

Она говорила так же бегло и легко, как живая – Исидор отлично справлялся со своими обязанностями – но в тоне все же чувствовался потусторонний холодок.

Я вздохнула, поражаясь идиотизму девушки. Снова вспомнились слова подруг о ее плохом образовании.

– Можно. Только не кричи больше, ладно? – я покосилась на свой инвентарь и повернулась к Исидору. – Дайте, пожалуйста, вон ту тряпку. Напополам порвите.

Начальник идею выполнять мелкие капризы клиентки явно не одобрял, но теперь, когда процесс ритуала запущен, и не спорил. Покорно порвал старую простыню, которая прежде прикрывала другое тело, и, отмахнувшись от моей протянутой руки, сам принялся скручивать из нее подобие человеческого силуэта.

Я же вложила в брюхо своей заготовки скрученный в трубочку лист со стихами.

– Да, стихоплета первого, – услышав шорох бумаги, Анастасия попыталась кивнуть, но ее тело лишь снова бессмысленно содрогнулось: печати Исидора сдерживали несанкционированный порыв. – Этот индюк напыщенный все бегал со своими стихами. Поначалу я думала даже, что правда любит, и сама влюбилась вроде как. Он мне писал всякие красивые вещи, комплименты говорил, но и только. Правда, в первые месяцы я еще не понимала: мы и клятвы друг другу дали втайне от всех, вечером, на пустыре над рекой. Небо в тот день было яркое-яркое. Как же он там сказал? «Небо горит, и вместе с ним река словно поток раскаленной стали…». И как только такие мысли могут в человеческой голове появиться?

Я затянула «полы» импровизированной рубахи куклы покрепче – так, чтобы стих точно не вывалился, вытащила из сумки веревку и, обвив одним ее концом руку Анастасии, другой привязала к «руке» условного жениха.

– Как ветер, воя, разделяет древа, как содроганье разделяет горы, рек бушеванье разделяет земли, я разделяю вас! – привычные слова, далеко не единожды произнесенные в прошлом, срывались с губ легко. Произнеся их, я перехватила веревку и перепилила ее ножом.

– Пол груза с плечь, – Анастасия попыталась выдохнуть, но снова лишь впустую дернулось скованное печатями тело. – Бессмысленного груза. Я только потом поняла, что толку от Ромы никакого: стихи-то бесплатные, но ими сыт не будешь. Я бы и в бедности жить не прочь, но не совсем же впроголодь. Говорила ему: устройся писцом в администрацию! А он мне в ответ: словом, мол, я должен пользоваться только заради искусства, а не для прибыли. И работал как придется – то в одном доме, то в другом. А тут вдруг Константин с предложением…

Исидор протянул мне вторую куклу. Я поблагодарила его одними губами, чтобы не нарушать ход ритуала.

Пока вставляла в тряпичное тельце тяжелое украшение, которое все время выскальзывало, Анастасия все больше погружалась в воспоминания:

– Прутченко, конечно, стихов не писал. Зато какие подарки! Браслет из золота с бирюзой, серьги изумрудные… Это я только потом узнала, что это матери его покойной драгоценности и дарил их только потому, что они все равно в его семью бы вернулись: отец согласие на брак дал еще до того, как мы познакомились.

Я перевязала руку Анастасии новой веревкой, продолжая внимательно вслушиваться в рассказ.

– Он вел себя странно. Я все понять не могла, любит или нет: то комплиментами осыпает, а то бывало придем на званый вечер, и весь день только и слышу «не стой как корова», «не квохчи, как курица», «не смейся как торговка деревенская» да «вырядилась как ворона в царь-птицины перья». Надо было сразу догадаться, что и ему на меня плевать. После смерти ни отступную не прочел, ни слезинки не проронил: к отцу моему пошел требовать одну из сестер. Но те умнее, они не согласны будут.

Хрустнула под ножом вторая веревка. На этот раз вздохнуть покойная уже не пыталась: только замолчала, но в тишине теперь чувствовалось спокойствие.

– После того, как отпустим, можешь вернуться в род отца или матери, – проинструктировала я на всякий случай.

Согласно последним исследованиям, по ту сторону жизни обычные души как правило находят путь интуитивно, но кто знает, как может повлиять на посмертное существование Анастасии наше с Исидором вмешательство? Данных о подобных случаях довольно мало, несмотря на обширную практику призыва умерших для допроса.

Анастасия вдруг фыркнула.

– Отца… да если б я знала, кто он. Муж моей матери до самой смерти ей не простит, что она меня где-то нагуляла. Ну, он думает. что нагуляла, да и доказательства все к тому: названный отец в отъезде был в те месяцы, когда мама меня понесла.

– Поэтому тебе образование дали хуже? – уточнила я, пока представилась возможность.

– Хуже? Да куда там! У сестер может учителя и были дорогие, а в головах еще и поменьше моего. Я хоть считать умела и хозяйство вести – вечно меня к работе пристраивали. А они только и умеют, что работников попрекать да друг с другом переругиваться, – речь покойной замедлялась, становилась вялой и бесцветной. Теперь, когда обида, злоба и незавершенные обряды не держали ее в мире живых, душа стремилась поскорее покинуть это неуютное для нее место.

Теперь настал черед современных методов. Я сосредоточилась, распуская что-то вроде ментальной сети, которая удерживала девушку здесь, рядом с нами, не позволяя ее сущности пока что покинуть тело.