Полина Сутягина – Знают ли деревья (страница 2)
Небо темное и холодное нависало над домом, пронзенное немногочисленными точками звезд. Какая глупость посвящать их сиянию стихи, и все же взгляд на ночное небо дарует некое подобие успокоения. Быть может, осознание своей ничтожности перед бескрайностью Вселенной преуменьшает значимость и проблем.
Постепенно верхушки деревьев обрызгало желтой краской с вкраплениями малинового, первыми преобразились березы, клены и дубы же стояли в полураздумье, будто не решившие, стоит ли полностью сменять свои туалеты. Но потом дожди окончательно вымыли зеленую краску из листьев, а холодные ночи сковали упавшую влагу и листву в искусном коллаже. Все более одинокими казались стволы и ветви за окном, и он сам, как оголявшееся к зиме дерево, одну за одной ронял части того, что раньше казалось неотъемлемым. Быть может, и у деревьев так, думалось ему, им кажется, что листья – это они сами, но вот приходит осень и лишает их этой части. Интересно, знают ли деревья, что весной появятся новые почки? Или они готовятся к смерти?
Должны знать… Иначе бы не пережили зимы.
***
Вечера становились такие длинные… А спать совсем не хотелось. За чаем лучше много не сидеть, а то потом ночью не набегаешься. Спина ныла, постепенно старые кости осознавали, что произошло несколько дней назад. Будто с возрастом сигналы между маленькими паучками нервных клеток передаются по почте, а не теми быстрыми способами, которыми сейчас так активно пользуются молодые люди. Словно динозавр, которому откусили хвост, но он не умирает от болевого шока, а сразу от потери крови, поскольку это происходит быстрее, так и бродишь теперь, тяжело дыша, и не понимая, как ночью повернуться в кровати, чтобы можно было уснуть.
Старые руки силились разорвать упаковку печенья. Наконец, она поддалась, вывалив на стол песочного цвета прямоугольники, рассыпавшейся стопкой. Мякоть их быстро расплывалась в чае, меняя цвет и самой жидкости, делая ее похожей на тюрю. Нет, лучше опускать туда те старые пряники, что остались в серванте.
Топить печь. Надо, конечно, надо, иначе холод неслышной поступью подкрадывается к тебе, берет сперва за кончики ступней и пальцев, и постепенно вползает внутрь. Только огонь печи нынче способен прогнать этот озноб, собственная кровь справляется хуже. Поленья под холодным лезвием топора расщепляются, временами застревая, приходится доламывать руками. Ну вот и принялось… Скрюченные пальцы мягчают от теплого зевка печки. Вот тааак…
Постепенно теплеет и в доме. Чайник с болотцем заварки на дне вяло наблюдает со стола за рассыпанным печеньем. Мыши придут, если не убрать. Ну, да и шут с ними… Лучше сейчас опустить на кровать старые кости, выложить на тонком матрасе спину, фрагмент за фрагментом, сдерживая боль, а потом… Завтра, пожалуй, выкопать остатки картошки… Мыши придут… Да и шут с ними…
4.
Сегодня было особо тоскливо. Он уже два дня не появлялся у старика, боялся навязываться, боялся расспросов о разводе… Небо затянуло унылой серостью, со светящимися прожилками, будто бы специально, чтобы мучить глаза. Подходя к магазину, он снова вспомнил про старика, взял хлеба и пачку молока, сыра и яблок, и пошел к нему.
Дверь дома была не заперта. В комнате витал полумрак и отголосок горевшей печи. На кровати бугры стеганого одеяла выдавали под собой тело. Медленно приблизившись, гость вытянул руку и прикоснулся. Бугры немного пошевелились. Невнятный голос проворчал что-то неприветливое. Похоже, старику было совсем плохо, если он до сих пор не встал, но предложение вызвать врача было в очередной раз отвергнуто.
Он помог ему подняться и одеться. Корявое и крепкое, как дубы за домом, тело нехотя возвращалось к деятельности. Оно словно задеревенело и хотело лишь углубить корни в почву, да так и остаться в ней. Но его тормошили, не давая крови остановить свой замедлившийся бег.
Приготовил старику кашу, и попытался сунуть ложку в скрюченную руку его, но тот лишь оттолкнул и взял сам. Словно старое больное животное в последнюю очередь не хотело отдавать свою независимость. А вот он мог бы и поступиться ею, да было уже поздно…
***
– Слушай, что ты ко мне все ходишь? Спросить хотел. Да, и спасибо за еду.
– Да сам не знаю. Но учитывая, что Вы тут, кажется, помирать собрались, видимо, не зря.
– Скажешь тоже! Помирать… – «Не дождетесь! Во вам, а не помирать!»
– Вы ешьте.
– Я-то ем. А ты рассказывай.
– Что рассказывать?
– Зачем таскаешься к старому чудаку. Совсем одиноко тебе после «расхода» твоего?
«Так и знал… Лучше бы молча кашу ел…»
– Чего молчишь? Чаем подавился?
– А сын Ваш где? Может, сообщить ему о Вашем состоянии?
– Каком состоянии? Вредном-то?.. Ха… Да он это и так знает. А ежели помру, вот тогда сообщайте сколько влезет. Мне уже все равно будет.
– Значит, нечасто он здесь бывает…
– Ну а тебе что за дело?
– А Вам что за дело до моего развода?..
– Э… Так это ты ко мне пришел, а не я к тебе.
– Да, только это Вы несколько дней назад на перроне упали, а сегодня сами с постели встать не могли.
– Пей уж лучше чай.
«Вот именно!.. Ну и вреден… Ничего, отвечать может», – Мы с ней пять лет почти вместе прожили. И я думал, что все хорошо. А оказалось иначе.
– А я со своей больше пятидесяти прожил, и все больше казалось, что все не так.
– Давно она умерла?
– Нет. Три года назад.
– Сожалею.
– Что поделаешь. Она была единственным человеком, кто дольше всех терпел меня, но ведь когда-нибудь любому терпению приходит конец. Всему приходит конец…
– Но ведь Вы любили ее? Все эти полвека?
– Конечно, любил. И она тоже. А еще терпели, ругались, мирились… Иногда казалось, что еще слово скажет, и я выброшу ее из окна, а если ее не было рядом, будто и меня не было… Так что не беспокойся о том, кто умер три года назад.
– Вы это о ней?
– О себе, конечно.
– Но у Вас же есть сын, разве это ничего не значит?
– Значит. Вопрос только, что это значит для него, и для меня.
– Налить Вам чаю?
– Спасибо, достаточно. Так что же для тебя значит? Пять лет, не пятьдесят, да и ты не стар. Детей не завели?
– Нет. Все как-то не до детей было. А теперь…
– Теперь что уж… Дети держат.
– Стоит ли держать то, что треснуло?
– Может быть, и не треснуло бы.
***
Волна ярости подступила к самому горлу. На эту проклятую немощь, на эти старые скрюченные пальцы, неспособные даже удержать круглую сахарницу, чтобы она не разбилась на кучу фрагментов и не рассыпала белые кристаллики по полу! Ведь теперь их даже не собрать… Веник этот… за совком не наклониться… Вот проклятие! И все снова летит на пол. Бессильно опустившаяся на стул человеческая масса вздымается и слегка вздрагивает бесшумно. Способный самостоятельно нарубить и натаскать себе дров, починить дом в одиночку, вскопать весь огород, сидишь теперь тут бесформенной кучей требухи! Не-на-ви-жу!
Теперь еще возится этот, как его там. Привяжешься к нему, что тогда? Если уж от собственного сына вестей раз в полгода, то как положиться на незнакомого человека?
На дом каскадом обрушился шум мириады холодных капель. Осенний дождь подрубал черенки желтых дубовых листочков, и те, отяжелевшие под каплями, валились на землю. Ветер в трубе затих, и прямые, как лезвия шпаги, капли пронзали старую крышу и, скатываясь по ней, переполняли накренившиеся металлические бочки под стоками.
Холодно. Внутри, очень холодно.
5.
Он зажег свет. Дом казался невыносимо пустым и холодным. Прошел в ванную и залез под горячий душ. Прикосновения теплой воды как будто сколупывали напряжение дня, размягчали замерзшее тело. Может, просто завернуться в халат и уснуть? Но нет… Пожалуй, не уснешь…
Мужчина обтерся махровым полотенцем, натянул домашнюю одежду и пошел на кухню. В эмалированной кастрюльке лежали две разварившиеся и уже два дня как остывшие картофелины. Он поизучал их некоторое время, перекатывая по дню кастрюльки, да и вернул ее обратно на плиту. Не то, чтобы он был не голоден, просто не хотел есть. Разевать рот и класть туда что-то, наполненное структурой и вкусом… В итоге он просто заварил себе чая. В холодильнике стояла начатая банка с вареньем, которую они открывали еще вместе с женой. Выругался и захлопнул дверцу, предпочтя пить чай пустым.
Он никак не мог отделаться от ощущения, что все в доме напоминает о ней, хотя жена забрала все свои вещи и даже фотографии, когда уезжала. Диван… Они покупали его вместе. Он очень не любил все эти поездки по магазинам, но она вытащила его, смеялась, как он ворчал, когда она водила его от дивана к дивану в мебельном магазине. Он еще говорил ей, что можно было просто по каталогу выбрать и заказать с доставкой на дом, а она возмутилась – надо же все попробовать! – и устроилась на ближайшем диване. Вот теперь этот диван стоял в его гостиной. Пустой.
Или вот торшер… Сказала, что это еще ее бабушки. Почему не забрала тогда?
Поднявшись по лестнице на второй этаж, он ушел в кабинет и повалился на маленькую жесткую софу. Здесь все было его.
Спихнув пыльные книги, разбросанные на лежанке, он пождал ноги, то ли от того, что софа была коротка, то ли ища в этой позе утешения, и закрыл глаза. За окном, по металлическому обводу крыши барабанил дождь и шумел в водосточной трубе.
«А вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?»1, – пронеслось у него в голове. Да, она тоже любила стихи, но не те, что он. О стихах они говорили в свою первую встречу…