Полина Саймонс – Татьяна и Александр (страница 11)
Ему оставили наручные часы, а поскольку его не обыскивали, то не обнаружили лекарств в сапогах. Он полагал, что лекарства находятся в ненадежном месте. Но куда их положить? Сняв сапоги, Александр достал шприц, пузырек с морфием и маленькие таблетки сульфаниламидов и затолкал все это в карман нижней фуфайки. Чтобы обнаружить их там, им придется искать более тщательно.
Наклоняясь, он вновь испытал острую боль в спине, и к концу дня ему стало казаться, что рана распухла. Он подумывал сделать себе укол морфия, но потом отказался от этой мысли. Ему не хотелось одурманивать себя в ожидании предстоящих событий. Но он все же разжевал кисло-горькую таблетку сульфаниламида, не измельчив ее, не попросив воды. Просто положил таблетку в рот и, разжевав, с отвращением проглотил. Александр тихо сел на пол, понимая, что его не могут видеть, так как в камере слишком темно, и закрыл глаза. Или, может быть, они оставались открытыми, трудно было сказать. В конце концов это не имело значения. Он сидел и ждал. Закончился ли день? Прошел один день или больше? Ему хотелось курить. Он сидел без движения. Уехали ли Сайерз с Татьяной? Позволила ли Таня уговорить себя, подтолкнуть, успокоить? Собрала ли она свои вещи и села ли в джип Сайерза? Покинули ли они Морозово? Что бы Александр не дал за весточку о ней. Он очень боялся, что доктор Сайерз не выдержит, не сможет уговорить ее и она останется здесь. Он попытался представить себе, что она рядом, но не почувствовал ничего, кроме холода. Он знал: если она останется в Морозове, то, начав серьезно допрашивать его и узнав о ней, с ним покончат. При мысли о том, что она еще рядом, у него перехватывало дыхание. Пока он не узнает наверняка, что она уехала, ему необходимо было ненадолго отвлечь НКВД. Чем скорее она уедет, тем скорее он сможет отдаться на милость государства.
Казалось, она очень близко. Он почти мог дотянуться до вещмешка, и нащупать ее платье, и увидеть ее в белом платье с красными розами, с длинными развевающимися волосами и сверкающей улыбкой. Она очень близко. Ему нет нужды прикасаться к платью. Он не нуждается в утешении. Это она нуждается в утешении. Он так ей нужен, как она сможет пройти через это без него?
Как она без него переживет такую потерю?
Александру нужно было подумать о чем-то другом.
– Болван! – услышал он снаружи. – Как ты собираешься следить за заключенным, если у него нет света? Ведь он мог там покончить с собой. Ну ты и тупица!
Открылась дверь, и вошел мужчина с керосиновой лампой.
– Тебе нужно постоянное освещение, – сказал мужчина.
Это был Миттеран.
– Когда мне скажут, что здесь происходит? – поинтересовался Александр.
– Ты не вправе задавать нам вопросы! – прокричал Миттеран. – Ты больше не майор. Ты никто. Будешь сидеть и ждать, пока мы не займемся тобой.
Похоже, единственной целью визита Миттерана было наорать на Александра. После ухода Миттерана охранник принес Александру воды и три четверти буханки хлеба. Александр поел хлеба, выпил воды и стал шарить по полу в поисках стока. Он не хотел быть на свету. И он не хотел соперничать из-за кислорода с керосиновой лампой. Он вылил из лампы почти весь керосин в сток, а тот, что остался, сгорел за десять минут. Охранник открыл дверь с криком:
– Почему лампа погасла?
– Керосин закончился, – дружелюбно откликнулся Александр. – Есть еще?
У охранника не было.
– Это плохо, – сказал Александр.
Он спал в темноте, сидя в углу, прислонив голову к стене. Когда он проснулся, была такая же кромешная тьма. Он не был уверен, что проснулся. Ему снилось, что он открыл глаза и что было темно. Ему снилась Татьяна, и, проснувшись, он думал о Татьяне. Сон и реальность перемешались. Александр не понимал, где кончается ночной кошмар и начинается жизнь. Ему снилось, что он закрыл глаза и уснул.
Он ощущал обособленность от себя самого, от Морозова – от госпиталя, от своей жизни, – и эта отстраненность странным образом его успокаивала. Он замерз. Это вернуло его в стесненное, страждущее тело. Он предпочел бы что-нибудь другое. Рана на спине болела немилосердно. Он стиснул зубы и постарался отогнать мрак.
Гитлер стал канцлером Германии. Президент фон Гинденбург ушел с поста. Александр чувствовал в воздухе что-то необъяснимое и зловещее, не имеющее названия. Он давно уже перестал надеяться на нормальное питание, на новые ботинки, теплое зимнее пальто. Однако летом пальто ему не было нужно. Баррингтоны проводили лето на даче в Красной Поляне, и это было хорошо. Они снимали две комнаты у литовской вдовы, живущей с пьяницей-сыном.
Однажды днем после пикника с крутыми яйцами, помидорами, болонской колбасой и водкой для его мамы («Мама, с каких пор ты пьешь водку?») Александр лежал в гамаке с книгой, когда услышал чьи-то голоса в лесу у себя за спиной. Нехотя повернув голову, он увидел мать с отцом. Они стояли на прогалине у озера, бросая камешки в воду и негромко разговаривая. Александр не привык к спокойному общению родителей, они вечно волновались и ссорились. В обычной ситуации он вернулся бы к книге. Но эта негромкая беседа, эта задушевность – он не знал, как это понимать. Гарольд забрал камешки из руки Джейн и привлек ее к себе, обняв одной рукой за талию, а другой взяв ее за руку. Потом он поцеловал ее, и они начали танцевать. Они медленно вальсировали по полянке, и Александр услышал, как отец поет – поет!
Они продолжали вальсировать, кружились в супружеском объятии. Александр смотрел на отца и мать, которые никогда прежде не представали перед ним в таком виде и никогда больше не предстанут. Его переполняло счастье и желание, которое он был не в состоянии ни определить, ни выразить.
Оторвавшись друг от друга, они с улыбкой взглянули на него.
Он несмело улыбнулся в ответ, смутившись, не в силах отвести взгляд. Они подошли к гамаку. Отец продолжал обнимать маму за талию.
– Сегодня у нас годовщина, Александр.
– Твой отец спел мне нашу свадебную песню. Мы танцевали под эту песню в тот день, когда поженились тридцать один год назад. Мне было девятнадцать. – Джейн улыбнулась Гарольду. – Останешься в гамаке, сынок? Еще почитаешь?
– Я никуда не иду.
– Хорошо, – сказал Гарольд и, взяв Джейн за руку, пошел с ней к дому.
Александр вернулся к книге, но после часа переворачивания страниц не мог вспомнить ни единого слова из недавно прочитанного.
Зима наступила слишком быстро. И в зимнее время по четвергам после ужина Гарольд брал Александра за руку и вел по Арбату, где собирались музыканты, писатели, поэты и певцы, а пожилые дамы продавали безделушки царских времен. Неподалеку от Арбата в небольшой прокуренной двухкомнатной квартире с восьми до десяти часов вечера собиралась группа иностранных и советских граждан, все ярые коммунисты, чтобы выпить, покурить и обсудить, как успешно продвигать коммунизм в Советском Союзе, как ускорить создание бесклассового общества, – общества, не нуждающегося в государстве, полиции и армии, потому что устранены все основания для конфликта.
– Маркс говорил, что единственный конфликт – это экономический конфликт между классами. Когда он будет устранен, то отпадет необходимость в полиции. Граждане, чего мы ждем? Это продлится дольше, чем мы ожидали? – Это были слова Гарольда.
В разговор вмешался даже Александр, вспомнив что-то из прочитанного:
– Пока существует государство, свободы быть не может. Когда придет свобода, государство отомрет.
Гарольд одобрительно улыбнулся, слушая, как сын цитирует Ленина.
На собраниях Александр познакомился с шестидесятисемилетним Славаном, иссохшим седым мужчиной, у которого морщины, казалось, были даже на черепе, но небольшие глаза сверкали, как голубые звезды, а губы были всегда сложены в сардоническую улыбку. Он говорил мало, но Александру нравилось ироничное выражение его лица и теплота, с какой он всегда смотрел на Александра.
После двух лет этих встреч Гарольда и еще пятнадцать человек вызвали в обком, где спрашивали, не будет ли в фокусе их будущих встреч нечто другое, чем более успешное продвижение коммунизма в России, ибо это подразумевало, что пока коммунизм продвигается не так успешно. Услышав об этом от отца, Александр спросил, каким образом партия узнала, о чем компания из пятнадцати подвыпивших мужчин разговаривает раз в неделю по четвергам в городе с населением пять миллионов человек. Гарольд ответил, в свою очередь процитировав Ленина:
– «Это правда, что свобода – это нечто ценное, настолько ценное, что ее нужно тщательно нормировать». Очевидно, есть способы узнать, о чем мы говорим. Возможно, это Славан. На твоем месте я перестал бы с ним разговаривать.
– Папа, это не он.
После вызова в обком группа продолжала встречаться по четвергам, но теперь они читали вслух отрывки из «Что делать?» Ленина, или из памфлетов Розы Люксембург, или из «Манифеста Коммунистической партии» Маркса.
Гарольд часто пользовался одобрением американских сторонников коммунизма, чтобы показать, что советский коммунизм постепенно получает интернациональную поддержку и что это лишь вопрос времени.
– Послушайте, что перед смертью Айседора Дункан сказала о Ленине. – Гарольд процитировал слова Дункан: – «Другие любят себя, деньги, теории, власть. Ленин любил ближнего… Ленин был богом, как Христос был Богом, потому что Бог есть любовь, и Христос и Ленин оба были любовь».