Полина Саймонс – Летний сад (страница 53)

– Это разве раздражение? – спросил Александр, жадно глотая воду. – Это не было раздражением.

– Разве вы не понимаете, я хочу, чтобы они вызвали вашу жену! – сказал Ливайн.

– А я нет.

– Да! Она воспользуется правом супруги при каждом их чертовом вопросе, и мы уйдем отсюда через час!

– Мне нужно покурить. Можно?

– Они говорили, что здесь нельзя.

Семеро мужчин вернулись к делу. Они согласились с адвокатом, и Деннису Берку пришлось продолжить слушание.

Но далеко он не продвинулся.

– Давайте вернемся тогда к вашему делу, мистер Баррингтон. Неужели ни у кого больше не было вопросов к Александру? Я имел возможность ознакомиться с документами военного трибунала в Берлине в сорок шестом году. Удивительное дело!

– Как скажете.

– Тогда, просто для уточнения, судя по этим отчетам, Александр Баррингтон и майор Александр Белов – это один и тот же человек?

– Именно так.

– Тогда почему вы себя называете гражданским человеком, мистер Баррингтон, если ваше дело определенно утверждает, что вы были майором Красной армии, сбежавшим из военной тюрьмы и убившим несколько советских солдат после длительной схватки? Вы осознаете, что Советы желают вашей экстрадиции?

– Возражение! – выкрикнул Ливайн. – Это заседание не интересуют требования Советской России. Это комитет Соединенных Штатов!

– Советское правительство утверждает, что этот человек подпадает под их юрисдикцию и что это вопрос военного ведомства. И снова – мистер Баррингтон, вы осознаете или нет, что Советы требуют вашей экстрадиции?

Александр долго молчал.

– Я осознаю, – сказал он наконец, – что Красная армия лишила меня звания и наград в сорок пятом году, когда меня приговорили к двадцати пяти годам заключения за то, что я сдался немцам.

Рихтер присвистнул.

– Двадцать пять лет! – беззвучно произнес он.

– Нет, – возразил Берк, – в деле предполагается, что вас осудили за дезертирство.

– Я понимаю. Но звания и прочего лишают за дезертирство или сдачу.

– Ладно, но, возможно, звание и не отбирали, – мягко продолжил Берк, – потому что здесь нет такого обвинения.

Александр снова помолчал.

– Простите, но тогда почему я оказался в советской тюрьме, если там нет такого обвинения?

Берк напрягся.

– Я хочу сказать, – продолжил Александр, – что я не мог быть дезертиром в сорок пятом и майором в сорок шестом. – Он глубоко вздохнул, не желая, чтобы его имя оставалось запятнано дезертирством. – И для протокола. Я не был тогда ни тем ни другим.

– В вашем деле сказано, что вы – майор Красной армии. Вы утверждаете, что в деле ошибка, мистер Баррингтон? – спросил Берк. – Что оно неполное? Может быть, даже недостоверное?

– Я уже объяснял, что был майором всего три недели в сорок третьем году. И мое заявление трибуналу в Берлине относительно моих лет в Красной армии было ясным и недвусмысленным. Возможно, нам нужно как следует проверить это дело.

– Я перейду к докладам командования, – присоединился к допросу Рихтер, открывая свои записи, и два часа задавал вопросы о времени службы Александра в Красной армии.

Он был целенаправлен и неутомим. Его интересовали военный опыт Александра, оружие, которое использовали Советы во время их военной кампании вокруг Ленинграда, а также в Латвии, Эстонии, Белоруссии и Польше. Он спрашивал об арестах Александра, допросах и времени в штрафном батальоне, без снабжения или обученных солдат. Он задавал так много вопросов о деятельности Советов в Берлине, что Берк, долго молчавший, наконец с подчеркнутым уважением поинтересовался, могут ли они перейти непосредственно к делу.

– Это и есть в порядке нашего дела, – возразил Рихтер.

– Я просто не понимаю, как эта предполагаемая деятельность Советов в Берлине относится к оценке человека, что находится перед нами. Я думал, мы пытаемся определить, коммунист ли этот человек. Когда, как вам кажется, мы начнем это выяснять?

Наконец Джон Ранкин из Комитета по антиамериканской деятельности наклонился к своему микрофону и впервые заговорил. Это был высокий плотный мужчина за шестьдесят, говоривший с заметным южным акцентом. Демократ Ранкин много лет был членом конгресса. Он был серьезен, целенаправлен и лишен чувства юмора. Александр подумал, что Ранкин и сам был военным: что-то было такое в том, как он сидел и слушал.

– Я вам отвечу, мистер Берк, – сказал Ранкин, обращаясь при этом ко всему комитету. – Ограбление атомных лабораторий, советские безобразия в течение восьми дней в закрытом Берлине, превращение нацистских концентрационных лагерей в советские концентрационные лагеря, насильственная репатриация – в свете блокады Берлина Советским Союзом, продолжающейся и теперь, когда мы об этом говорим, – неужели джентльмен из Соединенных Штатов действительно думает, что советская деятельность в Берлине не имеет отношения к данному слушанию? – Он улыбнулся.

Александр уставился на свои руки. Ранкин определенно был военным – и, возможно, не так уж лишен чувства юмора.

– Предполагаемая деятельность, – поправил его Берк. – Это лишь слухи – и от уважаемого члена конгресса странно это слышать, он ведь должен подозревать, что это может быть ради проявления преданности.

– Я не задал мистеру Баррингтону ни одного вопроса, – сказал Ранкин. – И джентльмен из Штатов не должен утверждать, что я нечто подозреваю или нет.

Рихтер вмешался, откашлявшись:

– Просто для протокола, ничто не утверждалось относительно советской блокады Берлина.

Он сменил тему, вернувшись к лагерю военнопленных в Катовице и к Кольдицу. Пока Александр рассказывал о побеге из Заксенхаузена, в комнате, где сидели мужчины и одна женщина-стенографистка, было тихо. Единственным, что пропустил в своем рассказе Александр, была Татьяна. Он не знал, было ли это лжесвидетельством, но счел, что, если они не стали слишком тщательно рыться в отчетах трибунала и не будут спрашивать сейчас, сам он определенно говорить о ней не станет.

– Хорошо, хорошо, капитан Баррингтон, – сказал Ранкин, когда Александр закончил. – Я согласен с лейтенантом Рихтером, – и поскольку сам я был солдатом на Первой мировой, я не знаю, как вас называть после того, что мы только что услышали. Думаю, возможно, «мистер» не совсем подходит. Но нам нужно продвинуться в вашей истории намного глубже Заксенхаузена.

Александр сдержал дыхание. Возможно, они изучили его дело более тщательно, чем он надеялся.

– Вы симпатизировали коммунистам, капитан Баррингтон?

– Нет.

– А ваши родители? – пожелал узнать Ранкин. – Гарольд и Джейн Баррингтон? Можете вы сказать, что они симпатизировали коммунистам?

– Я не знаю, кому они симпатизировали. Они были коммунистами.

В зале воцарилась ледяная тишина. Александр знал, что его родители были частью игры по правилам, но заметил, как застыл Берк.

Ранкин пристально смотрел на Александра:

– Прошу, продолжайте. Вы хотели рассказать нам о вашем коммунистическом прошлом, уверен.

Так ли?

– Мы переехали в Советский Союз в тридцатом году, мне тогда было одиннадцать лет, – сказал Александр. – Моих родителей и меня в итоге арестовали во время Большой чистки тридцать седьмого – тридцать восьмого годов.

– Так, задержитесь на этом, – тут же сказал Берк. – Только не надо использовать термин «Большая чистка» в том смысле, в каком мы говорим «Великая депрессия». Это всего лишь слова пропаганды, предназначенные для того, чтобы испугать и запутать. Часто то, что выглядит чисткой для одного, оказывается лишь исполнением закона для другого. Свидетельства того, было или нет то, что называют чисткой, крайне неясны. – Он сделал паузу. – Очень похоже на ваше дело, мистер Баррингтон.

Александр молча прищурился на Берка.

– И я могу подчеркнуть, – продолжил Берк, – что, поскольку вы сидите здесь, перед нами, вы являетесь реальным доказательством того, что вас не «вычистили».

– Меня не вычистили потому, что я сбежал по дороге во Владивосток. Что это доказывает?

– Который это был побег, мистер Баррингтон? – любезно спросил Берк. – Похоже, их было очень много.

Дрейк из Министерства юстиции воспользовался возможностью вмешаться:

– Когда вы сбежали, вы уже были советским гражданином?

Вот оно. Снова темные моменты.

– Да. Когда меня в шестнадцать лет призвали на военную службу, я автоматически стал советским гражданином.

– А! И когда вы стали советским гражданином, ваше американское гражданство автоматически аннулировалось, – сказал Дрейк со сдержанным восторгом, получив наконец шанс упомянуть об американских законах иммиграции и натурализации.

– Возражение! – вмешался Ливайн. – Мистер Дрейк, я снова повторю, мой клиент – действительно гражданин Америки.

– Но, советник, ваш клиент только что заявил под протокол, что он был советским гражданином. Он не может быть одновременно гражданином и Соединенных Штатов, и Советского Союза, – возразил Дрейк. – Ни тогда – ни определенно сейчас.

– Да, – согласился Мэтт Ливайн. – Но его американское гражданство не может быть аннулировано, если он стал гражданином Советского Союза не по своему желанию. И я бы утверждал, что воинская повинность, по своему определению, подразумевает принудительное гражданство. И еще раз: мой клиент по рождению – гражданин Соединенных Штатов.

– В отличие от того, кто, скажем, стал натурализованным гражданином после получения убежища? – сказал Берк, глядя только на Александра. – Как беженец, прибывший в один из наших портов… или, например, на остров Эллис, – во время войны?