Полина Ром – История Мадлен (страница 4)

Прошел почти час, когда дверь в комнату открылась и две горничные, кряхтя, втащили приличных размеров деревянную кадушку. Очень широкую и низкую. И два лакея начали таскать воду.

Снять сорочку мне не позволила Колетт. Я решила не спорить, уйдет Абель, которая перестилает сейчас кровать, спокойно вымоюсь, как нужно. А пока я сидела в горячей воде, откинувшись на устланный суровой тканью деревянный бортик и наблюдала, как капли воды стекают прямо на пол…

Голову пришлось промывать очень-очень аккуратно – казалось, что малейшее прикосновение способно вызвать новый приступ головной боли. Не меньше часа ушло на то, чтобы вымыться и, растеревшись чистой шершавой тканью, откинуться в кресле. Голова кружилась, да и вообще, устала я так, что хотела не столько есть, сколько спать.

Но честно съела весь ужин, который принесли. Крепкий бульон с половинкой вареного яйца и овощами, отличная отбивная с отварным горошком, воздушный бисквит к чаю и вазочка нежнейшего заварного крема.

Синяки-синяками, но первый раз за все время вкусно и плотно поев, я чуть не уснула прямо за столом.

Глава 4

Неделю мне удавалось тянуть время до прихода нотариуса. Каждый раз, как «обожаемая» сестрица входила в мою комнату, я отворачивалась от нее, делая вид, что у меня нет сил для разговора – приходилось тянуть время перед неизвестностью, что ждала впереди.

Если они надумали просто выгнать меня на улицу, стоит ли поднимать шумиху, обвиняя семейку в обмане, ведь, по сути, девушка, чье тело я теперь ношу – кровная родственница умершей диктаторши!

— Мадлен, довольно притворяться и играть в принцессу, коей ты не являешься. Месье Лювиль уже дважды приходил к нам, и сегодня это будет последний раз. Если ты не спустишься сейчас же, мы просто вызовем еще одного нотариуса, который станет свидетелем! – с порога истерично начала Бернардет.

— Хорошо, дай мне пол часа и пошли служанку, чтобы помогла собраться. Иди, я сейчас, – прохрипела я, не поворачивая головы к двери, от которой не отлипала сестрица, не желая заходить в мою убогую комнату.

Все, время вышло, и сейчас озвучат то, что было известно хозяйке этого дома с самого первого момента. А может и сестра знала, что меня ждет. Только я все еще тешу себя надеждой, что не останусь на улице. Служанка вошла молча, опустив глаза. Может и она знает, что мне уготовлено судьбой?

— Абель, дай самое красивое платье, теплую шаль, достань самые крепкие чулки и обувь, – без эмоций сказала я вошедшей служанке. А то вдруг прямо сразу и отправят на улицу, так хоть уйду в теплых вещах. Где, интересно живут нищие, и какие возможности есть по работе у таких как я?

— Мамзель, зачем вам шаль? Тепло ведь, да и камин с утра растопили, чтоб не сырел дом. Там сейчас тепло – хоть окна открывай. А туфель у вас отродясь не было, только вот башмаки…

— Ладно, давай что есть, если не из чего выбирать. Но платье получше нужно, чего позориться перед месье? – уже совсем без надежды на хороший исход пробормотала я. Будь что будет. Если карма решила накрыть меня медным тазом в обеих жизнях – так тому и быть. Только вот она не знает, что голыми руками меня не возьмешь.

Когда Абель одела, причесала и усадила меня перед зеркалом, кроме худобы и кругов под глазами я неожиданно заметила странный блеск в своих глазах. Мое, откуда не возьмись, настроение бойца, почему-то не вязалось с тем, что было видно в зеркальном стекле, словно та, бывшая Мадлен, горевала о своей несчастной жизни. Я заметила, что служанка тихохонько выскользнула в коридор, и прошептала своему отражению:

— Дорогая, прошу тебя, не бойся, это я виновата в таком настрое, это меня жизнь кидала как пакет из-под мусора по дороге, и я сейчас в ответе за твои прекрасные глаза, за твое молодое сердце. Больше они не смогут нам навредить. Какой бы исход нас не ждал, мы им покажем «Кузькину мать», «битву при Ватерлоо», и прочие ужасные сражения. В твоем маленьком тельце больше не сломленный птенчик, здесь теперь боец, вот увидишь, – я улыбнулась, сделала несколько движений пальцами, словно расстреливаю невидимых врагов из пистолета, дунула на «дуло», и уверенным шагом направилась к двери.

— … тетушка благоволила мне, и понимала, что именно мне она должна открыть дорогу, именно мне положено выйти замуж и продолжить наш род, – щебетала Бернардет, речь которой я застала с середины.

Перед ней в гостиной на диване сидел тощий, как спичка мужчина лет пятидесяти, и, если бы не его залысины, которые хорошо были видны с лестницы, я подумала бы, что ему лет двадцать – уж больно он был подвижен и активен, даже когда сидел. Его длинные руки и ноги, походили на конечности кузнечика, и я чуть не засмеялась, представив, что каждый его поворот мог бы издавать стрекочущий звук.

— А вот и Мадлен, – немного растерянно произнесла Бернардет, увидев меня, но ей точно не было стыдно за свою речь. Я уже поняла, что такое положение дел она считает правильным.

Нотариус быстро, по-кузнечиковски, подскочил с дивана, на котором восседал все это время, и на смешно подгибающихся коленях начал пружинить в мою сторону, что чуть не вызвало с моей стороны взрыв смеха. Но “сестра” явно истолковала мое настроение совершенно иначе: принялась всматриваться в мое лицо, немного засуетилась, начала потирать запястья. Она явно не предполагала, что я умею улыбаться.

— Мадемуазель, я Андре Лювиль – нотариус, у которого хранится завещание вашей тетушки. Примите мои искренние соболезнования в связи с вашей утратой. Вы многое перенесли, – он опустил глаза в деланной грусти, но было понятно, что ему плевать на все, что творится здесь, и он скорее хочет озвучить документ, получить причитающееся ему и отправиться из этого дома. – Рад, что ваше здоровье больше не вызывает опасений, и мы, наконец, можем…

— Благодарю за сочувствие, месье. Давайте начнем. Что для этого нужно? – перебила его я слишком уверенным для привычной всем Мадлен голосом. Прошла и села в кресло рядом со своей «милейшей» родственницей.

Пусть. Пусть все думают, что именно смерть тетки повлияла на меня таким образом! И пусть поймут, что “кататься” на себе я больше не позволю.

— Мы уже пригласили слуг и управляющего. Ждали только тебя! – прошипела Бернардет, продолжая рассматривать меня с интересом и легким недоумением.

Она отвлеклась лишь тогда, когда в гостиную прошмыгнули слуги и встали за спиной своей хозяйки, понимая уже – кто здесь будет музыку заказывать. Одна из них принесла чай для нее и месье «кузнечика», совершенно не придавая значения тому, что здесь нас трое. Ну да и ладно, и на нашей улице перевернется грузовик с пряниками.

— Сегодня, 20 дженуария, 1770 года, мы собрались здесь, в поместье мадам Марион Николя де Готье, чтобы зачитать завещание, составленное ею в моем присутствии и заверенное двумя внушающими доверие свидетелями и лично мною – Андре Лювилем, – он чуть засмущался, произнося свое имя. Видимо, мужчине нравилась частица своей власти, и он ею отчаянно любовался. – Андре Лювилем, нотариусом, – прочел он еще раз в документе, словно и так не знал своего имени.

Он остановился, отпил из чашки чаю, и сделал слугам знак, что можно снова её наполнить. Далее, он решил встать, и продолжил, зачитывать стоя:

— Своей волей мадам Марион завещала каждому из слуг по восемь монет серебром, в случае, если они еще три месяца проработают без каких-либо претензий от мадемуазель Бернардет, – нотариус обвел взглядом слуг, и с важным видом сделал упор на то, что эти монеты они получат лишь с условием. Слуги за моей спиной глубоко вздохнули, и он продолжил: — Особняк, сад вокруг него, счет на шестьсот золотых луидоров, а также конюшню с тремя лошадьми мадам передает своей племяннице – мадемуазель Бернардет…

— Ну, это естественно, ведь тетушка понимала, что я буду отличной хозяйкой, понимала, что только я смогу достойно владеть её домом и её деньгами, – перебила нотариуса Бернардет, и встала, сжимая ладони, то и дело оглядываясь на слуг и месье Лювиля – видимо, таким образом она искала в их лицах поддержку, подтверждение своей правоты. – Продолжайте, месье, продолжайте, ведь там есть что-то, что касается моей сестры, – с наигранной жалостью она посмотрела на меня, но увидела на моем лице только улыбку.

Пожалуй, это её несколько удивило, но еще не насторожило.

— Итак, мадемуазель, – обратился месье Лювиль к Бернардет, – пятьсот монет из тех, что передает вам тетушка, являются вашим приданым, и чуть позже, я объявлю вам, кто будет вашим мужем, так как мадам Марион позаботилась и об этой части вашей жизни, – серьезно посмотрев на мою сестрицу, продолжил нотариус. – Что касается Мадлен, вашей сестры и племянницы мадам Марион, то она имеет право жить в доме привратника, покинув особняк в тот же час, когда будет озвучено завещание. Еще она получает пятьдесят луидоров, свои платья и обувь, шаль и плащ, дарованные ей ранее мадам…

— «Имеет право жить в доме привратника»? – повторила я часть своего завещания. – То есть, по сути, он не будет мне принадлежать, я просто буду там жить?

— Да, мадемуазель. Дом находится на земле, что принадлежит теперь мадемуазель Николя. К завещанию прилагается полная опись придомового хозяйства. Домик привратника окружен небольшим участком земли и, фактически, выпадает небольшим клином из ровного прямоугольника хозяйского сада. Вы имеете право жить там сколько вам угодно, пользоваться той мебелью, что в нем есть сейчас, а если нынешняя хозяйка особняка или её супруг решат держать привратника, как и покойная хозяйка, им придется построить для него отдельный дом или выделить каморку в особняке, но продать его вы не имеете права – только пожизненно проживать. – ответил на мой вопрос месье Кузнечик.