Полина Раевская – Новогодний скандал: инструкция по выживанию для виноватых (страница 27)

— Это не конец, Диля! Это начало, понимаешь? И у тебя, и у меня! Вместе! То, что у нас у обоих в один и тот же момент времени случились разрывы отношений, это же не просто так! Это судьба! — Малосольный аж захлебывается от восторга. — Он же изначально был тебе не пара! А я… Я всю жизнь только с тобой хотел быть, только о тебе мечтал и только тебя лю…

— Айдар, подожди, не…

— Любил! Всегда! Только тебя!

— Айдар, я…

Не помня себя и не замечая ничего вокруг, Гриша, подскальзываясь на скользком покрытии террасы, несется в другую ее часть, откуда раздаются голоса, и, вылетев на заднюю сторону дома, видит как его жена.… Его любимая жена сидит в объятиях другого мужчины, который целует ее в…

Глава 39. Гриша

В щеку. Как детсадовец.

Но Грише похуй.

Даже один неровный вздох в ее сторону — это уже приговор, а он только рад взять на себя роль палача и, в один прыжок оказавшись рядом, отрывает Рымбаева от Дили, вздирая его вверх за шиворот, и с удовольствием прописывает ему, ничего не понимающему, промеж глаз с левой. Легонько, но душевно. Помятуя о том, что левый коронный, а правый похоронный. Ломает ему очки, разбивает нос, следом сразу же одаривая унизительной затрещиной в качестве передышки между куда более серьезными ударами, и бешено рычит в перекошенную от боли и страха, залитую кровью харю:

— Ты труп, Рымбаев! Я тебя прямо тут, сука, урою!

Планку срывает и Гриша бьет еще и еще.

Малосольный изо всех сил пытается ему ответить или хотя бы вырваться, но это и так было невозможно, учитывая разницу в их физической силе и телосложении, а когда у него от лютой ярости, ревности, безудержной дури вместо здравого смысла просто напросто слетает крыша и подавно.

— Такую “судьбу” устрою, что отпевать тебя, уебок, придется! На части разорву! Хлебало твое, которым ты мою… МОЮ ЖЕНУ, гнида, — орет во всю глотку, жестко встряхивая за одежду болезненно стонущего в голос Айдара, который повисает в его руках, как тряпичная кукла. — …целовал, сожрать тебя же заставлю! А лучше, блядь, бродячим собакам скормлю!

— Гриша! — верещит испуганно где-то поблизости жена. — Отпусти его! Отпусти-отпусти-отпусти!

Но он не слышит. Не думает. И силы больше не отмеряет. И задыхается… Зверем ревет что-то, что сам не осознает, движимый лишь одним желанием — уничтожить, в клочья порвать, наказать. Видит перед собой только как это ничтожество радуется их проблемам, как его Дилю обнимает, как губами своими ебучими к ней прикасается, а в мыслях взрывающим перепонки “это конец” ее голосом.

Это конец… Это конец… Это конец….

И он наверняка бы точно для Рымбаева через пару минут настал, не оттащи его, выпрыгнувшие из дома на Дилин крик братья в сторону.

— Гриха, тихо! Тихо! Харэ! — хрипит от натуги Игорь, пытаясь его удержать. — Все! Еще один удар и он ляжет, не встанет больше! Оно тебе надо?!

— Да я его из него фарш сделаю! Мне похуй! Убью тварь!

Выпутывается из их хватки, расталкивая от себя, и снова рывком дергается к Рымбаеву, отчего тот в паническом страхе отбегает назад, запинается о свои же ноги и валится на снег, ошалело смотря на него с четким пониманием, что, да, прав Игорь, не встанет он больше, если Гриша до него дорвется, но в последний момент, буквально в шаге от него, братья успевают своего старшего перехватить и оттащить снова.

— Отпустите! Отпустите, блядь, сказал!

Но младшие свою первую ошибку не повторяют и держат его стальным хватом. Выбежавшие на шум во двор женщины визжат. Диля, спустившись по стеночке на пол, плачет навзрыд, что отдает ему по нервным окончанием нестерпимой болью.

— Да за какие ты мне грехи-то послан, Кобелев?! Что я такого сделала, что Всевышний послал мне тебя? — горько всхлипывает между рыданиями. — Я же просто тебя любила, а ты… Ты….

— А я нет, по-твоему?! — взревев раненным зверем, безуспешно дергается уже к ней, но не с целью причинить боль, а чисто на инстинктах, просто потому что иначе не может. — Нет?! Поэтому решила с этим ссыклом зажиматься втихую? Это твоя ответка, да, Диль?!

— Мы просто говорили и…

На террасу последними выбегают Тагаевы-старшие. Алия, увидев плачевное состояние Рымбаева, с визгом, оскорблениями и проклятиями в Гришину сторону тут же кидается к нему, а тесть наоборот на подмогу братьям-Кобелевым.

— Сына, ты че? — хватает его за щеки, вынуждая посмотреть на себя — бледного и не на шутку встревоженнего. — Тихо, успокойся, слышишь? Детей напугаешь! Дилька уже в истерике вся! А ну возьми себя в руки и…

— Говорили?! Говорили?! — не замечает его усилий он, не отрывая воспаленных глаз от жены. — Да в гробу я видал такие разговоры, блядь!

— А че такова? — возвращает она ему его же слова, с помощью Аси поднимаясь на ноги. — Я же с ним не трахалась! — ломано смеется, захлебываясь от слез. — Это же ничего не значит, если по твоей парадигме жить, Гришенька!

— Диля!

— Ну, что “Диля”? Ну, что?! Тебе можно мне изменять, а мне нет?! Притом что я в отличие от тебя, правда, ничего не неподобающего не сделала. Даже сейчас… После всего… Не могу, представляешь? Не могу ни тебя, ни себя предать! Не могу-у-у…

Диля утыкается невестке в тонкое плечо и снова плачет навзрыд, уже сама не замечая, что в пылу эмоций только что вынесла всю неприглядную правду про него на всеобщий суд.

Время замирает. Лица родни в шоке вытягиваются. Мама, тоже бегущая к нему, чтобы успокоить, останавливается и, покачнувшись, хватается за сердце, неверяще смотря на него. Невестки прижимают ко ртам ладони и неосознанно льнут к Диле, поддерживая. Маргошина мама ахает. Наталья Ивановна тяжело вздыхает.

— Ахуеть, — комментирует младшенький себе под нос.

— Пиздец, — вторит ему Светка, смотря на всех круглыми глазами.

Игорь угрюмо молчит, потому что чем-чем, а супружеской изменой его точно не удивить, только бросает быстрый взгляд на жену и снова поворачивается к нему.

— А я говорила! Говорила, что от этого орыса проклятого ничего хорошего не будет! Говорила, что хлебнешь с ним горя! Но нет же, зачем мать родную слушать?! — довольно верещит теща, смотря на него чуть ли не с победой в глазах. — А я сразу, по одному взгляду на него поняла, что мало того, что босяк без роду, без племени, так еще и блудливый как…

Ее прерывает его мама, которая, продолжая держаться за сердце, со всхлипом, едва слышно спрашивает:

— Сынок, это… Это правда? Ты… Ты… Изменил?

Все переводят на него взгляд в ожидании ответа.

И, если вид рыдающей в голос жены вспарывает нутро ржавым тупым ножичком, то разочарование в материнских глазах и осознание, что теща, которую он всю их с Дилей совместную жизнь воспринимал, как обычную противную, чуть что истерящую тетку, которая не дружит с головой и которую приходилось терпеть, все-таки оказалась права, проходит по открытым ранам вагонами с солью.

— Мам…. — голос ломается.

И нет сил. Не хватает духа признаться вслух, но матери этого и не требуется. Она по его глазам, больным, загнанным, виноватым все понимает.

— О, Боже… — шепчет на выдохе. — Как же ты… Как же ты мог, Гришенька?

Глава 40. Гриша

Он зажмуривается от боли, а когда вновь распахивает глаза, то видит напротив пораженно замершего от услышанного тестя, который тоже все прекрасно понимает. Бледнеет еще сильнее, каменеет лицом, смотрит на него так… Так… Как никогда не смотрел. Даже в первую встречу и то гораздо приветливее его встречал. И, как отец, Гриша тоже его понимает, но как человек, которому Карим Ахмедович стал вторым папой, которого он уважал всей душой и любил как родного, не может его взгляд выдержать и отводит глаза в сторону.

— Отойдите.… — хрипло приказывает Тагаев его младшим.

— Дядя Карим, подожди, не руби с… — пытается разрулить ситуацию Игорь, но тот перебивает его, жестко повторив:

— Я. Сказал. Отойдите.

Братья, как бы сильно его не уважали, слушаться не собираются и стоят стеной.

— Отойдите, — просит Гриша надтреснуто.

— Гринь… — Светик обеспокоенно заглядывает ему в лицо.

— Сделайте, как он сказал.

Младшие, подчинившись, синхронно разжимают пальцы и также, будто всю жизнь репетировали, отступают в стороны.

— Батя… — выдавливает с трудом он, смотря на тестя сверху вниз нагадившим в кровать щенком.

— Батя? Батя?! У тебя совесть есть?! — срывается на крик Карим и, как и он сам пару минут назад, не жалея силы, прописывает ему пощечину. — Предатель! — бьет по другой щеке, разбивая обручальным губы в кровь. — Дрянь такая! Что ты мне обещал тогда, а?! Что?! — хватает его за грудки и грубо встряхивает. — Что моя дочь горя знать не будет, что ни одной слезы из-за тебя не прольет, что счастливой ее сделаешь, на руках носить будешь, весь мир вокруг нее закрутишь! Было же? Было?! А, ну, отвечай!

Гриша молчит и с готовностью и пониманием принимает еще несколько ударов. Ему даже не больно… Внутри, где уже все в месиво из-за слез жены, разочарования родни и чудовищных размеров вины, больнее. Там уже агония. Она душит спазмом и ответить, как следует, не получается, лишь кивнуть.

— Сучонок неблагодарный! — выплевывает с отвращением ему в лицо. — Да она.… Она же ради тебя против всех нас пошла, против культуры своей, против традиций! Все, что у нее было, тебе отдала! Всю себя тебе подарила! А ты…! Вот так ты ей отплатил, кусок дерьма?!

Не в силах выдержать его свирепого, справедливо обвиняющего взгляда, Кобелев виновато опускает голову, незаметно останавливая взмахом ладони дернувшегося было к ним с намерением вмешаться Геру.