Полина Павлова – И только море запомнит (страница 82)

– Отличный выстрел, Матео, – лейтенант похлопывает капитана по плечу. Самодовольный испанец вскидывает на плечо мушкет, глядя, как английский офицер, запутавшийся в собственном флаге, который отчаянно пытался спасти, уходит на дно.

Как хорошо, что Валерия не видит жестокости родного брата. Она бы не просто расстроилась, она бы проревела несколько суток, а до этого долго и яростно отчитывала бы Матео, что нельзя так поступать, даже если это твои враги. Потом она, конечно же, просила бы их проповедника помолиться за души погибших, дабы упокоились они с миром.

Валерия мечется по каюте, когда слышит победные крики, ревущий смех и ликование. Очередной залп пушки, но уже одинокий, знаменующий победу и величие Испании. Троекратное ура доносится даже до нее, и в каюту заходит взмыленный, но довольный брат.

– Все прошло хорошо? – да Коста бросается к Матео, кладет ладони на его щеки и стирает со скулы грязный след. Гордый собой капитан, однако, очень нежно убирает руки сестры.

– Как нельзя лучше. Пять британских кораблей. И ни одного нашего. Считаю это самым настоящим успехом. В прошлый раз было три.

На загорелом лице Матео отражается гордость за себя самого, за испанский флот и за то, что он причастен ко множеству убийств кровных врагов всех испанцев. Он поправляет на голове треуголку и вскидывает голову, а вот Валерия тяжело выдыхает. Она заходит брату за спину, пока тот склоняется над столом и ищет среди беспорядка что-то крайне нужное ему именно сейчас. Двумя руками Валерия развязывает в его каштановых, таких же как и у нее, волосах черную ленту и бережно переплетает, используя пальцы вместо гребня. Она затягивает бант потуже, чтобы волосы брата не растрепались и не сбились потом в огромный колтун.

– Они ведь тоже люди, – вкрадчиво начинает Валерия, не теряя надежды вразумить братца.

– Валерия, хватит. Люди, не люди – какая разница. Они мешают нам, а значит, должны быть убиты.

И с логикой Матео ничего не сделать. Он с детства отличался особой жестокостью и остервенелым желанием принимать участие в самых кровавых боях. В пятнадцать лет он хвалился тем, как мог бы все переменить, если бы жил во времена англо-испанской войны, в тысяча пятьсот восемьдесят восьмом году. Отличается ее братец особым бахвальством.

– Ça va…[41] – тихо произносит Валерия и отстраняется, все еще не отводя взгляда от крепкой широкой спины брата. На мундире красуется немалых размеров дыра, но рубашка под ним не окрашена кровью. Значит, ничего серьезного, может, просто зацепило чем-то. – Я просто хочу, чтобы мы добрались в целости. Хотя бы до Сан-Доминго.

– Сан-Доминго, Сан-Доминго… не переживай, доберемся. Ведь я же капитан корабля.

И по своему обыкновению самоуверенный Матео да Коста уверяет сестру, что, пока он капитан, ничего с ними не должно произойти. Валерия не сомневается в навыках своего брата, но в своей голове она молится каждый раз, когда слышит грохот пушек.

От дыма и гари над гладью морской образовывается самый что ни на есть туман, но даже в нем видны флаги победителей – флаги испанцев. И в этом дыму они гордо идут вперед. Однако в глубинах темнеющей соленой воды происходит то, что не видно испанским солдатам. На деревянный остов годы пролежавшего во тьме корабля ложится обгорелый кусок флага. Сначала он медленно кружится, но как только накрывает собой носовую фигуру, неслышный, но тяжелый скрип раздается под толщей воды.

И разломанный пополам корабль, треща обшивкой и сгнившими половицами, совсем не ощущая тяжести воды, столько лет давящей на него сверху, поднимается вверх, желая вырваться на солнечный свет. Сначала появляются верхушки оставшихся на месте мачт, затем – верхняя палуба. И почти истлевшее, черное от копоти и влияния времени судно поднимается на поверхность.

Морская вода, схлынув с палуб, стремительно уходит и из трюма. Величественное громадное нечто появляется в тумане и дыме прямиком под разведывательным бригом. Тот в одно мгновение разрывает на части, а обезумевшая от ужаса команда не может прийти в себя. Люди бросаются кто куда, спешат спрыгнуть за борт, но под напором невиданной силы начиненный порохом трюм взрывается. Яркая вспышка, рев огня. Экипаж поджаривается заживо, а восставшему из пучины галеону не страшны ни порох, ни всепоглощающее пламя.

И темный силуэт направляется в сторону испанских судов с несвойственной для такого корабля скоростью.

Мощная волна заставляет содрогнуться испанские фрегаты прежде, чем за Матео прибегает его самый лучший лейтенант, доверенное лицо и товарищ по оружию. Валерия охает, хватается за первое, что попадается под руку, но ненадежный круглый столик падает вместе с ней, и подол ее желтого дорожного платья оказывается залит чернилами.

– Валерия…

– Капитан, – в каюту врывается лейтенант. Он ориентируется быстро, двое мужчин подхватывают да Косту и ставят ее на ноги. – Наш разведывательный бриг уничтожен. На горизонте неизвестный корабль.

– Флаги?

– Без опознавательных знаков.

– Как вооружены?

– Галеон.

– Опять будет пальба?

Капитан и лейтенант усаживают Валерию в кресло, Матео решительным шагом направляется к выходу.

– Закрой дверь и не высовывайся, – приказным тоном отдает он команду сестре. Той ничего не остается, как подчиниться, закрыть дверь на ключ и, поджав ноги под себя, сидеть на кресле, дрожа всем телом от страха новой битвы.

На море разворачивается кошмар наяву. Набожные католики-испанцы начинают молиться вслух. Вид корабля неприятеля поражает: разодранные в клочья паруса, обугленные по краям, гнилые доски, потрескавшийся корпус, и все это месиво из досок, некогда бывшее кораблем, объединяет едкая зеленоватая дымка. Капитан флагмана испанцев нервно сглатывает, глядя в подзорную трубу. Когда-то галеон мог затмить своим богатством и красотой солнце, но от былого великолепия остался лишь леденящий душу страх.

– Mierda[42], – выпаливает Матео. На истрепанной носовой фигуре льва гордо реет флаг Компании.

– Открыть огонь! Vamos, vamos![43]

Флагман первым делает залп. Едва долетевшие ядра даже не пробивают обшивку, лишь оставляют несколько трещин. И эти трещины мгновенно заполняет зеленоватое свечение. Махину не остановить, не свернуть с пути.

– Матерь Божья…

Два брига идут вперед на перехват. Испанская корона не прощает трусости. Суда разворачиваются бортами, тут же обрушивая залп один за другим, но чем больше ядер ударяется об обшивку, тем зеленее и ярче горит под килем гнилого судна.

Вместо ответного залпа неизвестный вражеский корабль, треща изуродованным «брюхом», уничтожает один из бригов искрящимися молниями. Они дробят корабль испанцев не хуже хорошего выстрела из мортир. Второму же бригу везет чуть больше, если вопль боли, выстрелы и звуки рвущейся плоти можно назвать везением. И так не сделав ни единого залпа, гнилая посудина расправляется с испанскими кораблями, одним за другим, ломая их, как копну сухих веток. Один из бригов галеон и вовсе таранит, под весом невиданного нечто тот уходит на дно.

На плаву остается лишь флагман – единственный против дьявольской силы. Нет грохота пушек. Нет предложения вступить в переговоры. За дверью каюты капитана на верхней палубе суетливая испанская речь, громкая ругань матросов, и все подгоняют друг друга. Наперебой слышны молитвы.

Такого не было, когда брат выигрывал. Поэтому Валерия осторожно поднимается из кресла, подходит к стеклянному оконцу в двери и, встав на носочки, выглядывает, чтобы понять, что происходит снаружи.

А за дверью с оконцем преисподняя. Команда мечется, и перед глазами разворачивается то, о чем не расскажет в сказках даже ее грубоватая нянька. Испанка закрывает рот ладонями, чтобы не завизжать. Сквозь палубу, мачты и неизвестно откуда еще просачиваются призраки в обугленных мундирах. Но мозг подсказывает: не призраки – мертвецы. Сожженные трупы в поблекших алых одеждах. Глаза каждого горят зеленым, а кожа – потрескавшийся фарфор, из-под которого сочится черная вязкая дрянь. Кара обрушивается на фрегат. Испанцы сражаются против самой смерти. Кровь напитала половицы. Живые трупы не жалеют никого из них.

Страшно. Валерия труслива, да до такой степени, что, когда ее сестра сбегала, чтобы увидеться со своим возлюбленным, сама она боялась выйти за приоткрытую калитку в саду, чтобы переглянуться с сыном кузнеца, сковавшего однажды для нее невероятно изящный, пусть и железный, цветок. Она всю жизнь была трусихой, тряслась от лая собак, от громких звуков и шума. И вот вокруг нее творится чертовщина.

– My god, porque usted es infinitamente bueno…[44] – лепечет она, когда Juno сотрясается неизвестно отчего.

Девушка, в страхе отпрянув от двери, бросается к креслу и, еле сдвинув его с места, подпирает спинкой дверь. Подскакивая, спотыкаясь о свои же ноги, путаясь в подоле, Валерия забирается под письменный стол, надеясь, что так она себя спасет. Она прежде никогда не видела ничего подобного, да и вряд ли уже когда-нибудь увидит.

Смерть дышит в затылок, ее зловонное дыхание парализует, но из глаз не катятся слезы. Шок сильнее обычных эмоций.

Происходящее нельзя назвать ни боем, ни сражением. Настоящая резня. Беспощадная, несдержанная и неконтролируемая. Кто-то из живых в пылу сражения разбивает масляную лампу, разливая горючую смесь. И вспыхивают размокшие доски.