Полина Максимова – Верховье (страница 8)

Женщина махнула ему рукой и обратилась к нам:

– Таисья Степановна, здравствуйте, давно не виделись. С самого выпускного? А это, я так понимаю, наша Аля. Я Вера Павловна.

Вера Павловна подала руку и пристально на меня посмотрела. Я уже видела этот взгляд вчера в автобусе. Она, как и все, искала в моем лице черты мужчины, которого знала когда-то давно. Щеки мои стали горячими. Казалось, горит все мое тело, и Вера Павловна вот-вот одернет свою руку, которую я пожимала. Но она замерла, и взгляд ее застыл.

– Как на Егора моего похожа, да? – Голос бабушки Таи просочился между наших рук, которые мы тут же разомкнули.

– Не то слово, Таисья Степановна, – качая головой, сказала Вера Павловна.

– Ну, пойдем? – предложила бабушка.

– Конечно, – кивнула Вера Павловна, распахивая перед нами дверь.

Мы вошли в прохладный холл. Бабушка Тая сказала, что заглянет в мастерскую, где шьются костюмы для Метища. Мы с Верой Павловной поднялись в ее кабинет на втором этаже.

Я присела на стул у распахнутого окна, за которым смеялась птица. От письменного стола, за который села Вера Павловна, доносилось гудение старого компьютера. Вера Павловна больше не выглядела растерянной, за своим столом она явно нашла твердую почву, которую моя схожесть с отцом ранее сделала зыбкой.

– Аля, прошу прощения, что разглядывала тебя. Не ожидала я, что ты будешь так похожа на него.

На него. Вере Павловне даже не нужно было называть его имя, мы обе знали, что здесь, на Пинеге, он все время будет стоять у меня за спиной. Впервые в жизни я чувствовала его дыхание на затылке, его черты на своем лице – их рисовали взгляды давно знакомых с ним людей.

– Ничего.

– Знаешь, я ведь помню тебя маленькой.

– Правда?

– Да, видела тебя с твоей матерью. Мне очень жаль, что вам…

– Все нормально. Можно сказать, я его даже не знала. Вы, наверное, знали его лучше меня.

– Совсем его не помнишь? Ну да, тебе же было всего два.

Мы помолчали, она смотрела мимо меня – на него за моей спиной. Я сказала:

– Может быть, обсудим мою практику?

– Конечно, – Вера Павловна собралась, на ее лицо снова опустилась тень, которая шла изнутри. – У нас в Суре, это село на том берегу, идет реконструкция Никольского храма. Туда приехал студент из Петербурга, тоже на практику. Вообще он художник, а здесь помогает строителям по мелочи, штукатурит, работает как грузчик. Может быть, что-то он и будет расписывать, какие-то иконы, я точно не знаю. Но в любом случае интересно было бы взять у него интервью. Пусть расскажет о своей учебе, о том, нравятся ли ему наши края, как он здесь живет, что ест, чем занимается в свободное время. В общем, поговори с ним, а там посмотрим, что интересного он тебе расскажет, хорошо? Даю четыре дня. В пятницу утром приезжай, я почитаю, что получается, и доделаешь работу здесь. Я пока подумаю, куда тебя посадить. Все поняла?

Я кивнула.

– Просто поезжай в Суру к Никольскому храму и спроси студента, его там знают. Зовут Матвей.

Всю дорогу обратно в Лавелу я сжимала сиденье руками, в ладони впивались иголки жесткой собачьей шерсти. Бабушка Тая с Алексеем все так же молчали, я тоже боялась заговорить: и своим первым заданием не могла поделиться, и Алексея про поездку в Суру спросить не решалась. Но обязательно надо было договориться, прежде чем угор разведет нас по соседним домам, чтобы вечером Алексей не выпил, смог рано встать и отвезти меня на ту сторону реки. Полтора часа вопрос крутился в моей голове, я все шлифовала и шлифовала его, несколько раз открывала рот, глотала табачный дым и молча закрывала. Так я промаялась до самого последнего момента, решившись, когда мы уже подъезжали к бабушкиной поленнице.

– Мне дали первое задание – взять интервью у студента из Питера. Он приехал ремонтировать храм. Алексей, отвезете меня завтра в Суру? В Карпогоры мне не надо до пятницы.

– Как интересно! Вера молодец какая. Алексей, отвезешь внучку?

Вместо ответа «Нива» жестко тормознула. Алексей открыл окно и закричал:

– Мать, в дом иди!

На участке между избой бабушки Таи и избой Алексея рядом с черемухой стояла старая женщина. Она размахивала руками, прямо как ночью на обрыве. Я оглянулась на бабушку Таю, хотела понять, что происходит. Мы смотрели друг на друга, а затем услышали, как стукнула передняя дверца «Нивы», услышали, как быстрые шаги зашаркали, сминая под своей тяжестью траву, как сиплым голосом сын приказал матери возвращаться в дом, как замычала, упираясь, мать. Услышали, как мужской голос рявкнул, матернулся, как женское мычание стало резче и громче. Затем что-то грохнуло, и по угору к нам скатился утробный звук, будто там был кто-то третий. Что-то протащили по траве, скрипнули петли, раздался хлопок, все оборвав. На угоре повисла тишина, внутри «Нивы» тоже. Только жирная муха ошалело билась о стекло рядом с моим лицом.

Глава 9

После этого бабушка Тая целый час возилась со своими травами. Достала тетрадку, самую обычную школьную тетрадь в клеточку в светло-зеленой обложке, заляпанной чем-то охровым и угольно-черным. Страницы – волнистые от влаги, все в разводах и отпечатках толстых бабушкиных пальцев. На столе бабушка Тая разложила хлопковые мешочки, расставила стеклянные баночки. Ароматы вырывались наружу, перебивая друг друга. Бабушка брала где горсточку, где щепотку, где кусочек коры, где пару листочков и кидала в кастрюльку, что-то она давала мне понюхать, но ничего не объясняла. Она сказала, что сейчас может говорить только с травами. Она и правда что-то нашептывала им, а я сидела рядом, вдыхала что-то сосновое, что-то щавелево-яблочное, что-то травянисто-мятное и гладила мягкий мох, словно маленького мышонка.

Потом бабушка убрала все свои скляночки и сверточки и отправилась с кастрюлькой к соседям. Мне удалось урвать себе листик мяты (положила его под подушку) и немного мягкого мха, который я поглаживала, придумывая вопросы для интервью со студентом. Я записала все, что предложила у него узнать Вера Павловна, и на этом остановилась. Сосредоточиться было сложно. Я решила, что надышалась травами, и вышла посидеть на скамейке под нашими окнами. У кого-то из соседей галдел телевизор, лес на том берегу покачивался. Небо за ним потемнело, задумало грозу. Река беспокоилась, бежала, будто спешила укрыться от непогоды. А мне хотелось грозы, слишком уж было жарко.

Когда бабушка колдовала над травами, я вдруг вспомнила, как в детстве мама рассказывала мне истории про Пинегу, и из-за этих историй бабушкина деревня мне представлялась миром, где лешие крадут у грибников тропинки, а русалки полощутся у самого берега. Бабушке Тае в этом мире досталась роль доброй колдуньи.

Мама рассказывала, как однажды в жаркий полдень она с бабушкой Таей отправилась в лес. В какой-то момент они потеряли друг друга из виду, и мама испугалась, ведь лес она знала плохо. Она шла по тропинке, солнце обжигало кожу, а душное марево замедляло дыхание. Трава выглядела яркой, сочно-зеленой, цветы широко распахнулись и замерли, но почему-то совсем не было видно и слышно насекомых. Тишина давила так же, как и палящий зной. Тени совсем пропали. Слоистые облака неподвижно зависли над самыми верхушками деревьев. На секунду маме показалось, что кто-то крупный стоит у нее за спиной. Она повернулась, но никого не увидела. Хотела идти дальше, но тропинка исчезла, а ветви деревьев склонились так низко, что царапали лицо. Она пробралась сквозь спутанные цепкие ветки и вышла к просторному заросшему полю, где стояла одинокая сосна – здесь ее называют сосной лешего. Мама говорила, что в тот момент она забыла, как ходить, просто стояла и смотрела на сосну. Она была уверена, что кто-то заколдовал время и ее саму. Мама не помнила, сколько так простояла на пограничье между лесом и полем, первой половиной дня и второй, но расколдовала ее бабушка Тая. Она нашла маму и сказала, что в последний момент вырвала невестку из горячих лап Полудницы.

Еще мама говорила, что однажды при ней бабушка Тая оживила мертворожденного теленка, всего лишь прошептав ему что-то на ушко. А еще было, что у соседей стадо поросят по лесу разбрелось, найти никто не мог. А бабушка Тая отправилась одна в лес, там что-то сказала, что-то сделала, и все до единого поросята вернулись и после этого только у дома своего хозяина гуляли.

Иза ненавидела эти истории, поэтому мы с мамой закрывались в комнате и шептались, лежа под одеялом, оставив включенным только торшер. Тогда у нас над раскладным диваном на стене, как и у многих, еще висел ковер, и я рисовала на нем пальцами узоры, бродила по извилистым дорожкам, представляя, что я бреду все дальше и дальше по пинежскому лесу и спасет меня только колдовство.

А еще я любила, когда мама читала сборник пинежских загадок, который назывался «Загадки северных рек». Я постоянно загадывала маме что-нибудь оттуда.

– Мама, угадай. Что на сарай не закинешь?

– Дым, – отвечала мама.

– А что к стене не приставишь?

– Дорогу!

– Какая глупость, – вставляла Иза.

– Никого она не обижает, а все ее толкают, – не останавливалась я.

– Дверь! – смеялась мама.

Ответы, как и сами загадки, мы знали наизусть.

Все это осталось в глубоком детстве, и ни про каких леших и полудниц я не вспоминала, как и про бабушкино колдовство, пока не увидела все эти травы. Мне захотелось подкрасться к дому Алексея и заглянуть в окно – посмотреть, что делает бабушка Тая. Про икоту я от мамы никогда не слышала. Что это за болезнь, которая заставляет съесть целую курицу до последнего перышка?