Полина Лагранж – Бриллиант мадам Помпадур (страница 3)

И все же Людовик убедил Луизу не покидать, по крайней мере, светской жизни. Он подарил бывшей любовнице особняк недалеко от Пале-Рояль и первое время даже навещал ее. Когда же Атенаис де Монтеспан окончательно овладела всеми его помыслами, Людовик – во искупление вины – пожаловал бывшей фаворитке титул герцогини и обширные поместья Вермандуа, где та и поселилась вместе с младшей дочерью Марией Анной.

Лишь сполна насладившись величием и покоем замка Вермандуа, Луиза де Лавальер приняла-таки решение постричься в монахини и провести остаток жизни в монастыре Босоногих Кармелиток. Незадолго до полного отречения от мирской жизни она, опасаясь за судьбу «Розы Версаля» (ибо не могла взять камень в монастырь), поместила драгоценный подарок в шкатулку саксонского фарфора с секретом и вместе с другим имуществом, движимым и недвижимым, передала во владение своей дочери – Марии Анне де Леблан де Лавальер.

Глава 1

Алексей Полянский сидел за столом, печально созерцая видавшую виды скатерть и чашку с надколотым краем, в которую Глаша налила чаю. Алексей тяжело вздохнул, взял чашку, подул на чай и слегка отхлебнул.

– А что, Глаша, нет ли чего-нибудь к чаю? Ну не знаю… бубликов хотя бы… – спросил Полянский и виновато посмотрел на прислугу.

Глаша, уже намеревавшаяся ретироваться на кухню, застыла на месте, а затем укорительно и без обиняков начала выговаривать хозяину:

– Вы, Алексей Федорович, меня удивляете! Где ж их взять, бубликов-то? Я бы тоже их с удовольствием покушала, а приходится вон пустой чай хлебать… Да и то спитой два раза![7]

Алексей сконфузился и робко спросил бойкую служанку:

– А что, Глаша, в булочной уже в долг не дают?

Глаша недовольно хмыкнула.

– Нет, барин, не дают! Приказчик сказал, что покуда весь долг не отдадите – ничего не получите! Вот!

Алексей, отхлебнув жидкого чайку еще разок, задумался: «Какой стыд! Я – бывший артиллерист, поручик – еле-еле свожу концы с концами на свою жалкую военную пенсию. А ведь еще недавно меня ценили! Да-а-а, никому не нужен стал хромой поручик…»

Алексей встал из-за стола.

– Глаша, приготовь-ка мне сюртук, который поприличней. Надеюсь, такой найдется?

Глаша задумалась:

– Вот разве что коричневый еще не шибко потерся на рукавах, барин.

– Ну давай коричневый, – послушно согласился Алексей.

Однако Глаша отчего-то не торопилась выполнять распоряжения хозяина. Она стояла, явно собираясь с духом, чтобы сказать нечто важное. Полянский это заметил.

– Говори уж, что еще случилось?

– Ухожу я от вас, Алексей Федорович. Уж не обессудьте. Мне место в купеческом доме предложили. Пусть и на кухне, зато жалованье обещают исправно платить. Вот! – выпалила Глаша на одном дыхании.

Полянский застыл от удивления.

– Глаша, помилуй! Как же я без тебя?! Я привык к тебе…

Краешком замусоленного передника Глаша смахнула набежавшую слезу.

– И я к вам привыкла, Алексей Федорович! Хороший вы хозяин… Добрый… Никогда не обидите, зря не накричите. Только и мне кушать хочется. А на вашу крохотную пенсию, сами знаете, не проживешь.

Полянский помрачнел. В душе он был согласен с Глашей.

– Когда уходишь?

Глаша встрепенулась:

– Если отпустите, то прямо через пару дней и уйду.

Полянский вздохнул.

– Что ж, не смею тебя задерживать. Но сюртук все-таки приведи в порядок.

Алексей Полянский вышел из дома и, опираясь на тросточку, медленно побрел по Скатерному переулку. День выдался теплый; стоял конец апреля, но солнце припекало уже по-летнему.

Он свернул в Хлебный переулок, где любил посидеть на скамейке, особенно в теплое время года. Расположившись под деревьями, уже начавшими выпускать молодые листочки, он задумался о своей жизни. Ах, если бы не травма ноги на военных учениях, он до сих пор был бы в строю! Как он тосковал по своему дивизиону!

Алексей невольно предавался безрадостным размышлениям. По всему получалось, что он – Алексей Федорович Полянский, двадцати пяти лет от роду, – влачил жалкое существование в крохотной квартирке и с минимальными удобствами, где ко всему прочему еще и клопы по ночам заедали. Даже прислуга не выдержала такой жизни, нашла себе хлебное место в купеческом доме. И чего теперь делать? Где найти другую? Глаша была терпеливой, много не требовала. Поди поищи такую же.

Мимо Полянского прошла супружеская пара. Женщина лет тридцати, одетая по последней московской моде, крутила в руках кружевной зонтик, а ее солидный супруг ей что-то рассказывал. Та с интересом слушала, кивала, от души смеялась.

Алексей поймал себя на мысли, что хотя прежде не стремился к семейным узам, однако сейчас, к вящему своему удивлению, отчего-то завидует этому солидному прохожему. По всему было видно, что жизнь у мужчины удалась: и достаток налицо, и жена симпатичная… Наверняка и детишки есть.

И лишь он, несчастный, один-одинешенек на белом свете, даже друзей всех растерял. Впрочем, не всех!

Полянский вспомнил об Андрее Грачеве. Правда, прошел почти год уж, как они не виделись. Да и разговор в последнюю встречу состоялся меж ними отнюдь не из приятных.

…Андрей Грачев также оставил армию и поступил на службу во Вторую экспедицию жандармерии, которую, начиная с 1826 года, возглавлял граф Бенкендорф. Жандармерия подразделялась на три экспедиции. Первая экспедиция ведала политическими делами, Вторая отслеживала сектантов, раскольников, фальшивомонетчиков, мошенников и убийц, а Третья занималась иностранцами. Городская полиция не исполняла сыскных функций, то есть, по сути, занималась не уголовными преступлениями, а лишь поддержанием порядка и раскрытием краж.

Грачев был молодым способным врачом, но, увы, после увольнения из армии частная практика как-то не задалась, а в жандармерии ему положили приличное жалованье, и если бы он изъявил желание, то выдали бы и казенный мундир. Однако Грачев предпочитал гражданскую одежду и от мундира отказался.

Именно врач Грачев своими профессиональными действиями фактически спас правую ногу Полянского после несчастного случая на военных учениях. На тот момент Полянский успел послужить в артиллерийском дивизионе после окончания Лефортовского благородного училища. Поручик и военный врач были почти ровесниками, быстро нашли множество тем для разговора и подружились.

После увольнения из армии Грачев не раз предлагал Полянскому последовать его примеру и поступить на службу во Второе отделение жандармерии. Алексей долго отшучивался, но однажды не выдержал: сорвался и нагрубил Андрею. Высказался, что, дескать, служить в жандармерии не позволяет ему гордость. Грачев обиделся: он же служит! Это что же получается: он, значит, поступился своей гордостью? Позвольте, а на что же семью содержать?! Дочерей и обувать, и одевать надо, и в будущем сносное образование им обеспечить! При чем здесь гордость?!

Однако Полянский был неумолим. Хотя и понимал в душе, что существование на одну лишь военную пенсию еще более ущемляет его гордость. Да что там гордость? Человеческое достоинство и дворянскую честь! Ведь ему всего лишь двадцать пять! Но он, увы, ничего не умеет, кроме как служить в царской армии.

И вот теперь Алексей пришел к выводу, что и черт бы с ней – с гордостью! Кушать-то каждый день хочется. К тому же продажа родового поместья после смерти отца с трудом покрыла семейные долги. А небольшой военной пенсии едва хватало на оплату скромной наемной квартиры и обедов в ближайшем трактире.

На поручика накатила смертельная тоска: «Не жизнь, а жалкое прозябание… Все, хватит! Пойду к Грачеву, извинюсь, попрошу посодействовать. И, если получится, начну ловить убийц, сектантов и мошенников. Возможно, это окажется куда интереснее, чем я полагаю. Да и о деньгах опять же не придется постоянно думать».

На следующий день, ранним воскресным утром, Полянский проснулся с твердой решимостью немедленно отправиться к Андрею Грачеву. Он попил жидкого чаю с неизвестно откуда взявшимися бубликами, после чего, облачившись в последний приличный сюртук и, прихватив с собой шляпу, отправился ловить извозчика. По дороге он подумал: «Да-а… Глаша порой умеет творить чудеса. Об этом я до недавнего времени не задумывался».

Постояв недолго на свежем воздухе, Алексей решил, что до Трубниковского переулка, пожалуй, не так уж и далеко, так что вполне можно пройтись и пешком. И он, поудобнее перехватив тросточку и придав лицу доброжелательное выражение, с некоторой долей уверенности направился к своему знакомому.

Грачев только что плотно и весьма недурственно позавтракал и посему пребывал в отличном расположении духа. Поэтому, когда слуга доложил о прибывшем господине Полянском, лишь удивленно хмыкнул и коротко бросил:

– Пригласи!

Полянский вошел в гостиную. Со времени его последнего визита в дом Грачева здесь заметно прибавилось и мебели, и картин на стенах, отделанных уже новыми – модными, итальянскими! – обоями. Поручик растерялся и заметно занервничал.

Грачев человеком был незлопамятным, давно забыл о последнем неприятном разговоре с другом, поэтому как ни в чем не бывало воскликнул:

– Любе-е-езный Алексей Федорович! Рад, весьма рад, что нашли время навестить меня! Прошу, присаживайтесь. Прикажу подать нам чаю с французскими пирожными.

При упоминании о французских пирожных голодный Полянский нервно сглотнул, затем бочком присел на предложенный стул напротив хозяина.