Полина Корицкая – Литературный оверлок. Выпуск №3/2019 (избранное) (страница 7)
И говорить не мог. Перестал чувствовать себя рядом с ним.
Утром вернулся Олег Павлович домой, а жена, Катя, с внучкой нянчится. Из больницы звонят, Люда на поправку идет. Опасности нет, сказал доктор. Да, теперь опасности нет, ответил он доктору.
А Кате ничего не сказал.
Платов замолчал, отвернувшись к окну. Поезд шел лесом, за верхушками рдел восток, но о сне я не думал.
– А как же Саша?
– Уехал в тот же день в город. И больше они не виделись.
– Как так?
– Да вот, не смог больше Олег Павлович жить как жил. Как дочь из больницы вернулась, дела закончил и уехал. Сказал, на заработки, а сам… – Платов оборвано замолчал без выражения удачно завершенного рассказа, и смотрел с видом человека внезапно и сильно проигравшегося. Мне стало вдруг неудобно в купе, словно я лишний и нужно выйти.
– Но зачем они так сделали? – усилием отвлек я себя от тяжелой догадки. – Понимаю, месть. Но не каменный же век. И дело даже не в законе. Но почему не лечить его?
– Бесполезно, – вкрадчиво, разделяя части слов, сказал Платов и посмотрел на меня, как на несмышлёныша. – А если он кого совсем убьет? Ждать преступления?
– Но почему бесполезно? – не унимался я. – Мы с вами не психиатры, не можем сами решать. Почему не дать шанс? Нужно лечить, есть методы…
Платов замотал головой, отбиваясь от моих слов. Потом сверкнул на меня глазами, но не со злостью, а досадой, что рассказывал все впустую и что я не понял. Потом дернулся резко вперед, лицом к лицу, и заговорил жарко:
– Нельзя! Нет от этого спасения! Это не преступление, не дикость! Причем тут месть? Новости посмотрите – не всем так везёт! Нет от безумия разумного спасения! Это нельзя исправить придуманными законами!
Платов откинулся назад, сжался, будто решил не знаться с этими глупыми людьми, которые удивительно как еще не угробили себя и друг друга, и только все смотрел остекленевшим лицом в мутное предрассветное стекло.
Возбуждённый и огорчённый этим напором, я тоже замолчал. Ехали еще с полчаса, пока машинист не дал тормоз у незаметного полустанка. Платов вдруг засобирался, хотя, казалось, упоминал, что ему до города. Он так спешил, что я не успел с ним проститься. А может, не желал прощаться. Только вагон в толчке замер против двухэтажного желтого вокзала, Платов бегом выскочил из купе, и когда я выглянул наружу, уже спрыгивал с рюкзаком и сумкой на платформу. Я наблюдал за ним. Он замер, удивленно озираясь, будто ожидал увидеть что-то знакомое, а оказался в совсем чужом месте, но в поезд не вернулся, натянул выражение недоверчивой суровости на еще час назад полное чувств и смятений лицо, обернулся, увидел меня, ничуть не изменившись в своей новой окаменелости, и бойко зашагал по щербатым плитам. Когда состав двинулся, Платов свернул прочь от путей по еле заметной тропинке, к зарослям ивняка и черемухи, обволоченных густым туманом, за которым не было ничего видно.
Я смотрел на этого полного грусти и растерянности, непонятого мной и чужого для людей человека, и думал про фонари в ночных полях. Скоро Платов, сделавшись черной точкой вдалеке, исчез в сыром тумане.
Мы проехали станцию, и открылась вольная долина. Алый диск показался над краем неба, но земля еще лежала в серой, прохладной тени. Только белёсые стволы молодых берёз, островками стоявших вдоль дороги, заиграли нежно золотым. Эта долина напомнила мне женщину. Всходило солнце, и вся она пропитывалась ясностью и нежностью. Земля окутывалась первым теплом дня.
В полях просыпалось село. Белёные дома с бурыми железными и серыми шиферными крышами стояли чередой по берегам вьющейся речки. В тени блеснуло зеркало запруды. На бугре, среди густых верхушек, белела невысокая колокольня, и темнел старый купол. Фонари во дворах уже не горели. Из высоких труб струился легкий дым – остывшие избы протапливали по утрам. Мужики расходились по работам. Кто-то уже, до жары, вышел в поле. Другой мастерил что-то у сараев. Ребятня собиралась в школу.
Село пролетело мимо, как случайный сон, и исчезло в утренней дымке, будто и не было. Подумалось, ему будет покойно здесь.
Мария Косовская
Инстинкт графомана
На площадке мела поземка. Запорошенный асфальт, окруженный сугробами, как осколок чужого мира, выглядел враждебно. Утро было раннее, еще толком не рассвело. Экзаменующиеся жались друг к другу у подножия «эстакады».
На девятке синего цвета подкатил гаишник.
– Что, товарищи будущие водители, – спросил он, хрустнув дверью, – будем сдавать?
Я подумала, что номер машины «А 111 НУ» – хороший знак и пошла первой.
Моя решимость почему-то не перешла в уверенность. Я выжала сцепление и переключила рычаг передач. Поехали, подумала я, и тут же заглохла, не доехав даже до эстакады.
– Вторая попытка, – равнодушно сказал гаишник и завел мотор.
Я въехала на подъем, затормозила, поставила на ручник. Голос автоинструктора в моей голове командовал: «Поднять ручник, газануть, отпустить сцепление пока не просядет машина». Да что ж так дергается нога?
– Женщина, вам плохо? – бесстрастно спросил гаишник. – Вас трясет.
После этого вопроса я заглохла опять.
Я шла к остановке и плакала. Это была вторая попытка. Первый раз я сделала все элементы, но стоп-линия оказалась занесена снегом, и я заехала на нее. И теперь придется платить, а это как расписаться в собственном бессилии. С купленными правами я вряд ли буду водить, не позволит совесть. Мерзкий вкус поражения жег губы. Неудачница! Дура! Мне, может, и не нужна эта машина. Я, может, для другого создана.
Я вернулась домой, разогрела суп, пообедала, сварила кофе и села перед компьютером. Чтобы не расклеиться после неудачи, нужно было терапевтическое письмо. Так хотелось сбежать в другой мир, что от нетерпения покалывало кончики пальцев.
Один мой приятель любит повторять, что графомания – самое безобидное хобби, была бы ручка и пара листков, или, в крайнем случае, компьютер. Другая моя приятельница, наоборот, считает, что графоманы засоряют эфир, и настоящему писателю не пробиться. Я же стараюсь об этом не думать. Я открываю файл с повестью «Она».
В плане значилось: «героиня встречается с любовником, сцена секса, неловкий момент». Пикантные эпизоды мне особенно удавались: лицо краснеет, дыхание учащается, руки порхают над клавиатурой, печатают, не разбирая букв. Но сегодня настроиться на нужный лад не удалось.
Я пробежала глазами несколько абзацев. Последний заканчивался строкой: «Она откинулась на спинку дивана, подставляя лицо. Он впился в ее губы страстным поцелуем».
Какой водевиль. Стыдно! А ведь кто-то это прочтет и будет судить обо мне по этим текстам.
Я закрыла файл, мышкой перенесла его в корзину и нажала кнопку «Очистить». Вот и все.
Я зашла в жж, полистала ленту. Было легко, будто я скинула мокрую шубу, которую почему-то вынуждена была носить. Я написала пару резких комментариев сентиментальным девушкам и одну суровую отповедь какому-то заумному нытику. На этом друзья в интернете кончились. Я не знала, чем себя занять. И тут же вспомнила про свою повесть.
Она исчезла, оставив круги на заставке моего монитора. Других идей не было. Да и откуда им было взяться, я только и думала каждый день о своей непутевой, ноющей героине. А теперь внутри моего творческого пространства остался вакуум: бесплодная пустота, в которой не за что зацепиться несовершенству жизни.
Что делать? Неужели все? Эти злосчастные тридцать страниц, над которыми я мучилась полгода. Кровинушка моя. Кривая, нелепая и ноющая, но моя! Это же убийство. Это – смерть.
Я смотрела в монитор и водила по воде мышкой. Слез не было. Я открыла интернет, в котором, как спасательный круг, всплыла страница моего блога. Написала:
«Только что удалила текст, над которым работала полгода. Половина повести. Удалила и очистила корзину, чтобы точно не восстановить. И сейчас АДСКИ жалею! Что это за выкидоны? Я же все свои дневники с пятого класса храню!»
Комментарии появились быстро:
«Если повесть была важная, напишешь снова в лучшем виде. Что-то потерялось, но что-то найдется! Не переживай!» – писал Ромашка. Мы были знакомы по литературному кружку. Такой же, как я, безобидный графоман, каких много.
«Так мне и надо», – подумала я и в голос захныкала.
Появись и другие комменты. Какой-то Провокатор предположил, что я таким образом устроила представление, Нехромой посоветовал писать на бумаге, Забияка дала телефон психолога, а ЯзеБэст скинул ссылку на сайт ФастДай про способы самоубийства.
Я хотела выключить компьютер, как появился новый комментарий от Ивен Мо: «могу дать телефон айтишника, научит как восстановить».
«Да, да, да!» – закричала я, одновременно набирая утвердительную частицу три раза.
Я звонила айтишнику, который медленно объяснял, что программа стоит денег, интерфейс интуитивно понятен, если возникнут вопросы, он может скинуть инструкцию.