Полина Корицкая – Демоверсия (страница 65)

До заселения было еще три часа, она решила прогуляться и просто пошла вперед, где маячили высокие железные ворота. Ей было совершенно все равно, куда идти, главное – не останавливаться, не думать, не бояться. Довольно скоро Аня поняла, что за воротами городской рынок.

У ворот сидел маленький мужчина в болоньевой куртке и играл на баяне. Аня улыбнулась и почувствовала себя тоже очень-очень маленькой. Она шла через толкучку, с изумлением оглядываясь. Аня словно оказалась в своем детстве: люди вокруг были одеты как двадцать лет назад, и везде звучала русская речь. Стало понятно, почему в этом городе все понимают русский: просто это был город-рынок, в который все приезжают за покупками.

Тут ее взгляд привлекло какое-то яркое пятно. Она пригляделась и увидела в одной из палаток ярко-красную юбку. В палатке сидела царственная женщина в длинной шубе и курила сигарету.

– Мама, – прошептала Аня.

– Сто злотых.

Странно, но, когда внутри оказалась юбка, сумка словно стала легче. Аня шла вперед, не понимая, куда идет, и поминутно поскальзывалась. Мокрая плитка была похожа на серый лед, и Аня словно шла одновременно в двух параллельных измерениях – сразу и в Польше, и в каганате. Только что купленная красная юбка согревала руки одновременно в двух пространствах, и Аня чувствовала, как там, в каганате, снег тает, не долетая до ее головы, а соль размягчается и откалывается от волос, тела и одежды маленькими стеклянными кусочками. Белосток кружился вокруг непонятными вывесками, голыми деревьями, узкими переулками, по которым несли ее ноги. В какой-то момент она наткнулась на высокое здание с разукрашенной стеной – там была нарисована девочка – огромная, яркая, стоящая на цыпочках и льющая воду из большой железной лейки. Она поливала настоящее, живое дерево, и Аня вдруг вспомнила, что видела почти такую же картинку на одном из домов в Северске, и почти задохнулась – как такое возможно? Но это было, и девочка возвышалась над ней огромным привидением из какой-то прошлой жизни. Аня встала под этим деревом, прямо под лейкой, и в этот момент снова пошел дождь.

Аня маленькая, ей едва ли шесть. Они лежат с мамой на продавленной «полуторке» и о чем-то тихо разговаривают. А потом Аня просит:

– Мам, давай сделаем «велосипед»!

Мама соглашается, смеясь, и они переворачиваются валетом, спускаются ниже и поднимают ноги. Они сгибают ноги в коленях, а потом соединяют пятками. Пятки Ани намного меньше маминых, и ноги тоже, но это ничего – «велосипед» все равно получается здоровский. Они попеременно сгибают по одной ноге, одновременно распрямляя другую, образуя как бы механизм движения, невидимую велосипедную цепь. Аня смеется и старательно моргает:

– Мама, смотри: я катафон!

– Катафот, – поправляет ее мама.

Но Ане все равно, какая буква у нее в конце. Она моргает, отбрасывая маме на лицо красные блики.

Сейчас Аня совсем большая, но велосипедная цепь продолжает вращать обод. Аня старательно сгибает колени, пялясь в темноту, потому что катафоты кто-то отобрал и дороги больше не видно, ее обокрали, не оставив ни фонарей, ни зеркал. Она со страхом думает, что однажды цепь слетит с механизма, ноги застрянут в спицах и велосипед остановится, и никто уже не сможет починить его – даже если никогда не выпустит из рук.

– Добры вечур[126], пани.

На щеке хозяина квартиры была вытатуирована цифра тринадцать. Рассчитываясь, Аня старалась не смотреть на его лицо, но из головы не шли дурные мысли. «Тринадцать, – думала она. – Почему тринадцать? Зачем писать такое на щеке?»

Когда Аня переоделась и вышла из дома, был уже поздний вечер. Юбка пришлась кстати, придав немного уверенности.

Она шла по направлению к дому Пана и волновалась, что ничего не выйдет, Ян не сможет встретиться, но все-таки надеялась – а вдруг? «Боже милосердный, – молилась она про себя, – пусть все получится».

Она шла, и юбка металась вокруг ее ног, похожая на красное животное. («Пусть все получится!») Шаги были быстрыми и решительными, и случайные прохожие, столкнувшись с Аней, смотрели в ее лицо с изумлением и испугом. («Пусть все получится!») С каждым шагом удлинялись ее распущенные волосы, и к тому моменту, когда она дошла до памятника («BÓG. HONOR. OJCZYZNA»[127] – прочла Аня надпись), волосы почти подметали тротуар, и тогда она остановилась и скрутила их в плотный узел на затылке. («Пусть все получится!») Потом продолжила движение, и кожу головы жгли растущие волосы, а ноги обжигало юбкой. Аня дошла до нужного дома и остановилась перед подъездом.

Неожиданно поднялся сильный ветер, юбка взлетела, рассыпая вокруг снопы искр, и Аня стукнула по ней раскрытыми ладонями:

– А ну, замолчи!

Она подошла к домофону и набрала цифры квартиры. Никто не отвечал, и юбка сникла и померкла, облепив ноги.

Она позвонила Пану, уже вернувшись в квартиру.

– Привет, Пан. Это Аня, Самарцева Аня. Помнишь еще меня?..

– Аня, привет! Конечно!

– Послушай, я в Белостоке… Мне очень нужно увидеться кое с кем…

– Что? Ты приехала? Сама?

– Да. Ты можешь мне помочь?

– Сейчас позвоню Яну. Подожди.

– Хорошо, спасибо, жду.

Аня положила трубку и нетерпеливо закурила, открыв окно.

«Ян сказал: все завтра».

За окном была совершенная темень, только где-то далеко прерывисто мерцал сломанный фонарь.

– Ты такая красивая. С тобой так хорошо. А я так не прав.

Ян тяжело поднялся и скрылся за дверями ванной комнаты.

Аня полежала немного и, поколебавшись, пошла за ним, прижалась носом к душевой кабинке, а потом открыла дверцу, обняла Яна и закрыла глаза.

Когда они вышли, она встала у большого зеркала, вытирая мокрые волосы. Ян обнял ее за талию со спины, и внимательно посмотрел на отражение. Переместил одну руку на Анину левую грудь, закрыв ее ладонью, а вторую на живот. Она замерла и уронила полотенце. Вместе они словно образовали скульптуру: ее тело, полуприкрытое загорелым телом Яна, казалось мраморно-белым. Он наклонился к ее уху и прошептал:

– Запомина… ш-ш-ш…

Аня не поняла, действительно ли он произнес слово, переводящееся с польского как «забывай», или ей только показалось, а слово было русским и действительно значило именно то, что она услышала.

Она шла по льду каганата и несла черную сумку на вытянутых руках. Сумка была открыта, и изнутри вырывались языки пламени, обдававшие лицо жаром. Жар доходил, казалось, до самого неба, потому что снег превратился в дождь. Он капал на открытый огонь, но не гасил его. Начало смеркаться, но вокруг Ани было светло и видно далеко вперед, и она разглядела зеленый берег где-то там, за чертой зеркального льда, и побежала. Но дождь и жар от сумки начали растапливать зеркало под ногами, и Аня почувствовала, что проваливается под воду. По всему льду пошла громадная черная трещина, и на очередном шаге большая глыба перевернулась, встала на дыбы и с грохотом обвалилась, заперев Аню изнутри.

Теряя сознание, она успела ощутить привкус соли.

– Море, – подумала Аня, чувствуя, что растворяется в этой воде, как таблетка аспирина, – целиком, вместе со всеми своими трещинками, и большими, и маленькими, и даже той, самой стыдной, самой страшной, от которой, казалось, все ее беды. И даже эта беда, поглотившая и растворившая, даже эта огромная трещина, идущая через все озеро, а может, и через весь каганат, – тоже появилась благодаря той, малой, то дарующей, то отнимающей жизни по странной, неподконтрольной прихоти природы.

– Демоверсия, – услышала она голос Яна откуда-то издалека.

Чувствуя, как исчезают ее руки, Аня поняла, что мультик действительно закончился.

Кажется, навсегда.

– Как ты живешь?..

Ян лег, обняв ее, и сказал, глядя в потолок:

– Если представить, что ад и рай на самом деле находятся на Земле – в нас самих, – то я живу в аду.

Она повернула голову и испуганно произнесла:

– Ты не сердишься на меня?

Он улыбнулся.

– Нет. Вот если бы ты пришла ко мне домой…

– Ну что ты… Я пока не совсем выжила из ума.

– А ты?..

– Что я?

– Как живешь ты?

Аня задумалась ненадолго, а потом сказала:

– Когда я была беременна Лилей, то ходила на курсы по подготовке к родам. У нас там было одно упражнение, очень простое на первый взгляд: несколько минут сидеть с поднятыми вверх руками. Можно было передвигаться и менять положение тела, но опускать руки было нельзя. Еще при этом нужно было сжимать кулаки… Помню, как я нашла удобную позу, подняла руки и замерла. Помню, как это было трудно, как быстро начало неметь и затекать тело, какими тяжелыми казались руки… Так вот, последние месяцы я живу как будто с поднятыми вверх руками, сжатыми в кулаки.

Она посмотрела на Яна серьезно и тяжело.

– Особенно когда смотрю на тарелочку с надписью «Мармарис», которая светится, как солнце, на всю кухню.

– Мне не стоило тогда приезжать?..

– Почему же… Стоило… Только мой приезд – в том числе наглядное пособие, что поступки имеют последствия.

– Да. Я понимаю. – Он взглянул на нее с тревогой. – На сколько ты приехала?

– До завтрашнего утра.

Она присела на кровати и спросила:

– Ты можешь остаться со мной?..