Полина Корицкая – Демоверсия (страница 57)

– Нет. Вышла замуж и стала домохозяйкой.

– Ну, это не головы рыбам рубить, – сказала Агата. – А ты хочешь снова петь?

Аня не ответила. Она закрыла глаза и надолго замолчала, чувствуя внутри что-то тягучее, непоправимое. Агата встала, нерешительно зашагав к двери, решив, что Аня устала и не может больше говорить.

Аня действительно говорить не могла, но не потому, что устала: она внезапно отчетливо осознала то, в чем так долго боялась себе признаться, – неужели тогда она совершила ошибку? Перед ее глазами продолжала стоять трубка капельницы, отпечатавшись на сетчатке – так бывает, когда долго на что-то смотришь, и поэтому все, что так долго копилось внутри, стало накладываться на этот отпечаток. Медленно, по капле, сквозь эту трубку по венам текли воспоминания, замешанные на чувстве вины. И каждая из этих капель была размером с мяч, от каждой тянуло душком завалявшейся рыбьей головы.

– Прости меня, – сказала Аня, не открывая глаз.

Агата застыла. Она стояла лицом к двери, словно боясь обернуться.

– Прости меня, – повторила Аня.

– За что? – спросила Агата без выражения, по-прежнему не оборачиваясь.

– Это я тогда, увидев вас, рассказала директору.

– Я догадывалась, – ответила Агата, помолчав. – Но я уже давно ничего не чувствую.

Услышав поворот ручки, Аня открыла глаза и увидела в проеме медсестру. Агаты не было. Голова закружилась, Аня снова закрыла глаза и вяло подняла руку с катетером, из которого торчала пустая трубка.

Ей приснилась четырнадцатилетняя Агата. Она сидела, прислонившись к книжному шкафу, и пела:

– Так молвила-а-а, и взор ее печальны-ы-ый, Вверх обратя-а-а-ась, сквозь слезы мне свети-и-и-ил!..[110]

Рядом сидел Николай Александрович и гладил руки Агаты, а она вдруг вскочила и закружилась по комнате с книгой в руках. Летящие длинные волосы светились, делаясь еще рыжее на фоне белой кожи – Агата была раздетой, совершенно голой, кружилась по комнате с книгой в руках, а потом вскочила на кровать и запрыгала. Кровать дрожала под голыми ногами Агаты, а у Николая Александровича так же крупно дрожали руки и подбородок.

И вдруг оказалось, что вместо Агаты по кровати прыгает кто-то другой, какая-то женщина, постарше, – а потом, как в обратной перемотке, садится у шкафа.

– Почитаешь жене вслух? – спросила женщина, улыбаясь.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – покачал головой Николай Александрович.

– Почитаешь дочери на ночь? – спросила женщина, отбрасывая книгу.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной, – снова покачал он головой.

– Почитаешь про себя, один? – спросила женщина, уходя.

– Я люблю только Агату и читать буду ей одной.

Он взял книгу, брошенную женщиной, и прошептал:

– Эх, моряк…

И тут, с книгой в руках, он начал таять в воздухе, а комната при этом стала меняться. Место, где сидел Николай Александрович, стало землей, кровать превратилась в холм и покрылась мелкими фиолетовыми цветами, а шкаф – в большое дерево, на ветвях которого росли книги, как бумажные яблоки. Точнее, не вполне книги, скорее поделки из них. «Такие мы с мамой в детстве делали на Новый год из старых газет: получался будто объемный бумажный шарик», – вспомнила Аня, сама вдруг оказавшись в опустевшем комнатном саду. Она сорвала один из шариков и подбросила его, а шарик, вдруг раздвоившись, превратился в двух белых птиц со вкраплениями черных пятен – там, где раньше были буквы. Одна из птиц чирикнула, подзывая вторую, и, одна за другой, они вылетели в открытое окно.

Аня почему-то испугалась и побежала за ними, выглянула из окна и увидела широкую красную реку, на поверхности которой плавали рыбьи головы, глядя ей в глаза.

Аня проснулась от вибрации телефона под подушкой.

– Как ты? – писал Ян.

– После льда морозит, – ответила Аня. – Пытаюсь спать.

– А мы отваливаем от берега. Спи! Пожелаем друг другу: я тебе – спокойного сна и здоровья, ты мне – попутного ветра!

– Желаю.

– Сегодня будем класть якорь в Аши Кою, что означает «Пиратская бухта», – продолжал писать Ян. – Она не на всех картах обозначена как стоянка. Но там галечный пляж, бунгало под соломенными крышами, людей почти нет… Добжэ там[111].

Аня представила себе бунгало и соломенные крыши.

– Полежать в больнице иногда очень полезно, – написала она. – Сразу наглядно понимаешь, насколько многим гораздо хуже, чем тебе. Вообще многое понимаешь. Но что-то – слишком поздно.

– Мне часто говорят: зачем сравнивать с худшим, надо сравнивать с лучшим. Нет. Смерть – универсальные весы. У тебя все хорошо!

Аня снова начала проваливаться в забытье, на этот раз без сновидений, – но со смутным осознанием, что еще одно «слишком поздно», еще хотя бы одно запоздалое понимание, одна капля чужой крови – утопят ее саму.

Когда Аню выпустили из больницы, отдыхать было некогда: вечером должен был состояться концерт в музыкальной школе. Лиля участвовала – играла в ансамбле и пела в хоре. Аня заехала домой, приняла душ и пошла за Идой в сад. Утром она сказала Владу, что ее выписывают, и он уехал.

– Мамочка!.. – Ида повисла на Аниных ногах. – Ты вернулась…

– Ну конечно, – сказала Аня, обнимая ее.

– А папа дома?

Аня мотнула головой и напряглась, но Ида просто сказала: «Понятно» – и начала одеваться. А потом посмотрела на Аню и неожиданно спросила, тыча себе в лицо и показывая выемку над верхней губой:

– Мама, а это что? Тарелочка для соплей?

Аня рассмеялась.

– Пойдем, тарелочка! Сейчас у Лили концерт.

Они вышли из сада и пошли в сторону музыкалки. Идти было немного больно, и, чтобы отвлечься от боли, Аня стала что-то в полголоса напевать.

– Мама, ну не пой, – дернула за руку Ида.

– Почему?

– Потому что петь надо только тогда, когда другим хорошо.

– А тебе что, плохо?

– Плохо. Я не хочу на концерт, хочу к папе, – сказала Ида и начала сама что-то петь.

– Ну тогда ты тоже не пой, – попросила Аня.

– Почему?

– Потому что когда тебе плохо, мне тоже плохо.

– Тогда я заплачу, – вздохнула Ида.

– Тогда я тоже заплачу.

– Ты не можешь плакать, ты взрослая.

– Значит, давай петь, – развела Аня руками.

– Ладно. Давай.

– Давай. А про что?

– Про Эльзу.

– Не хочу про Эльзу. Давай про синего краба.

– Тогда лучше про голубой шарик. Только петь буду я, – безапелляционно сказала Ида.

– А я? – обиделась Аня.

– Ну мама! Ты что, совсем ту-ту? Слушать, конечно!

– Ну пожалуйста, Ида, давай вместе, мне тоже хочется.

Ида сердится, хлопает себя по лбу, мотает головой: