Полина Корицкая – Демоверсия (страница 45)

– Это уже не смола. Это камедь.

Она посмотрела на еще прозрачные капли, покрывающие кору. Их цвет был точно таким же, как на одной из сережек. Она откинула волосы и кокетливо склонила лицо.

– Тебе нравится?

Серьги сверкнули под солнцем, как две разноцветные бусинки, заключенные в стекло. Ян улыбнулся.

– Очень красиво.

Аня сделала книксен.

– Благодарю вас, сэр. Мне очень приятно.

Она рассмеялась, а потом замолчала, прислонившись к стволу и глядя в небо.

– Ты знаешь, что у витражей тоже есть слезы?

Ян удивился.

– Слезы? У витражей?

Аня кивнула.

– Когда я приклеиваю к стеклу фацеты, клей не всегда сразу застывает полностью. Поэтому после фацетирования нужно поставить стекло вертикально. И тогда, через некоторое время, можно увидеть бегущие из-под фацетов слезы.

– Мне бы очень хотелось никогда не видеть твоих.

Она стояла, опустив руки, и смотрела, как сияет круглое озеро. Сегодня было немного ветрено, поэтому его поверхность уже не казалась абсолютно зеркальной. Она была зеленоватой и будто покрытой огромной прозрачной линзой.

– Давай искупаемся, – предложила Аня.

Она скинула платье и увлекла Яна, тоже уже раздетого, в воду. Они вошли и поплыли – легко и свободно. Это было странно, потому что в жизни Аня плавать почти не умела, – а здесь, в Тишине, это было так просто, и они могли плыть, держась за руки. Доплыв до середины озера, они остановились. Это было очень естественно – стоять, высунувшись из воды по пояс, и целоваться. Под ногами не было дна, но они не тонули.

Аня подняла голову и увидела огромный стеклянный купол, с которого сыпалась в воду мелкая серебряная пыль. Она замерла с поднятой головой и открыла рот, ловя эту пыль, как снежинки.

Не успела Аня взять в руки карандаш, как телефон снова зазвонил. Она раздраженно приняла вызов.

– Слушаю.

Номер был неизвестным. Наверняка реклама какая-нибудь.

– Привет.

Аня услышала знакомый голос и осела на стул.

– Боже мой, Маша…

Она не слышала ее два года.

Первое время после отъезда Маша писала Ане, иногда они созванивались и болтали. Аня спрашивала, как у нее дела, все ли хорошо, и Маша говорила, что все хорошо, – но сообщения становились все реже. А в какой-то момент она перестала отвечать совсем. Аня тогда подумала, что Маше, наверное, не до того – скоро же рожать. Впрочем, ей самой было некогда. Изредка Аня заглядывала на страницу Маши и видела, что профиль давно не обновлялся. Наверное, она была занята.

– Маша, дорогая, как ты? Почему пропала? – Она улыбнулась. – Мальчик или девочка?..

– Мальчик, – сказала Маша. Голос звучал как-то глухо. То ли были помехи, то ли Маша говорила слишком тихо.

– Здорово! Как назвала?

Маша вдруг замолчала. Аня подумала, что прервалась связь, и вспомнила, как часто прерывалась связь там, в подвале, где они вместе делали витражи.

– Але, Маш?.. Але!..

На том конце трубки послышалось какое-то движение, и Аня поняла, что со связью все в порядке.

– Ребенок родился мертвым.

Она старалась работать быстро.

Блестящий серебряный моток крутился в деревянной катушке. Аня аккуратно прикладывала ленту по контуру чертежа, и подложка падала под ноги серпантином. Вдруг лента натянулась в пальцах, и катушка остановилась. Аня поняла, что бобина закончилась, выдохнула и почувствовала усталость. Медленно сползла вниз, подминая собой слой желтого серпантина.

– К вечеру подурнело. Легла в мастерской прямо на пол и лежу. Смотрю…

Она вдруг почувствовала, что Ян рядом.

Они лежали вдвоем посреди мастерской, на полу, и смотрели в потолок. Прямо над ними, в одном из квадратов подвесного потолка, билась большая голубая бабочка.

– Решила каждый день делать по одному циферблату. Интересно, успею ли сделать двенадцать до конца твоих съемок.

Аня протянула руку в сторону и нашарила бумажный рулон. Потом подняла обе руки и развернула огромный лист, на котором были отрисованы двенадцать циферблатов. Прямо на глазах карандашный контур начал покрываться цветными узорами: часы визуализировались и, как в мультфильме, по одному взмывали в воздух.

– Часы отличные. А ты – королева Времени. Пани Часу[90].

Аня улыбнулась, скрутила пустую бумагу и взяла Яна за руку. Над их головами медленно вращались часы. Они тикали вразнобой и кружили по непонятной траектории, поднимаясь все выше к потолку.

– Спасибо.

Ян повернул голову. Зеленый глаз словно светился на его лице.

– Я хочу тебя. Вместе со всеми твоими часами и песнями. Не на два дня, а на завшэ[91].

Часы поднялись уже высоко и превратились в едва заметные точки. Покружив еще немного, двенадцать точек симметрично опустились на крылья бабочки и замерли стеклянными каплями.

Ян повернул голову и увидел, что в углу мастерской сквозь линолеум пробивается зелень. Она быстро тянется вверх, пока в итоге не превращается в большой кустарник, полный темно-фиолетовых ягод.

– Здесь черника со вкусом твоих губ.

Аня смотрела в другую сторону и не видела кустарника. Она касалась щекой вороха желтой подложки от свинцовой ленты. На секунду ей показалось, что подложка желтая не потому, что так была окрашена, а потому что охвачена огнем.

– Надя, моя старшая, чувствует, что происходит что-то очень важное, переживает из-за непонятного. Так мыщлэ[92].

Ян повернул голову вправо и увидел волосы Ани, стянутые резинкой и словно охваченные желтыми языками пламени.

– Помоги тебе Бог, – сказала она, глядя на пламя.

Потом повернула голову влево и встретилась с Яном глазами.

– Господь не благословляет разрушение семьи, – сказал он.

Она отвела глаза и расфокусированно увидела большой зеленый кустарник, с которого на линолеум падают ягоды. Они отскакивали от пола, как маленькие стеклянные шарики, и казалось, что каждый из них громко тикает, словно микроскопическая бомба.

Аня встала, слегка пошатываясь, и посмотрела на стол. Заказ был готов, но на него ушло три дня. Часы были сделаны только одни. Они лежали на столе, глядя Ане в глаза немыми стрелками. У нее оставалось девять дней. Девять дней на одиннадцать циферблатов. И ей было страшно. Страшно, что она не успеет.

Что она не справится.

Как не справилась тогда, на своем последнем концерте.

– Я же говорила, что никто не придет.

Они сидели на краю сцены втроем, и в затылки били софиты, отбрасывая в зрительный зал продолговатые тени.

– Зато смотри, как красиво.

Под светом софитов бились и танцевали светящиеся пылинки. Аня вспомнила Раскольникова и вздохнула.

– Пойду покурю, – мрачно сказал Влад и вышел из зала.

– Ничего, Анька.

Сережа обнял ее за плечи и повторил: