Полина Копылова – Летописи Святых земель (страница 81)

Раненые стонали, отползая к стенам. Через них перешагивали, собираясь в круг над поверженной королевой.

Кресло оттвырнули в сторону, загалдели, не зная, что делать дальше. Лицо у Беатрикс было белое, по подбородку струйкой стекала кровь.

Растолкав солдат, подошел Раин, выругался себе под нос, наступил сапогом на ее рассыпанные волосы. Сзади суетился профос с оковами и все никак не мог протиснуться сквозь толпу взбудораженно гудящих наемников.

– Хорошо дралась, сука! – заметил кто-то.

– Ее учили, – угрюмо отозвался Эгмундт, поверх желто-лилового камзола он надел красно-белую ленту.

– Все равно не подумал бы, что она так хорошо вертит мечом, – покрутил головой Раин, зачем-то стягивая с рук перчатки.

– Я боюсь, что вы очень сильно ее зашибли этим чертовым креслом, сиятельный магнат Родери. – Эгмундт настороженно вглядывался в лицо Беатрикс.

– Только не вздумай ее жалеть. И попробовал бы сам рассчитать в этой толкотне. Ничего, очухается. – Раин дотронулся влажным от растаявшего снега носком сапога до ее скулы.

Перед глазами плыли алые и зеленые круги. Грудь ныла, во рту было солоно. Она застонала, шевельнув головой. Что-то держало, придавив волосы. Сапог. Кругом переминались, побрякивая железом, чужие люди. В расступающейся мгле тускло поблескивали плосковерхие каски. Возле горла и груди, едва не задевая, качались острия копий. До боли скосив глаза, она узнала Раина, это его сапог придавил ее волосы. Он отвернулся, кого-то ожидая и совсем не глядя на нее. Потом солдаты стихли, почтительно попятившись к стенам, освобождая путь кому-то важному.

Это шел Аргаред.

Он был в черном, только на груди белела эмалевая цепь да искрилась серебряная насечка на поножах из вороненой стали. Пышный мех воротника окутывал заострившийся подбородок.

– Вы поймали ее?

– Да, отец… – Голос у Раина дрожал. Несмотря на удачу, несмотря на «отец», несмотря на ее беспамятство, он чего-то смущался.

Аргаред подался ближе, внимательно и без всякого злорадства ее рассматривая. Она не знала, что страшнее – открыть глаза или закрыть.

– Сойди с ее волос, Родери. Ты магнат, а не черный рейтар. И помогите ей подняться.

Двое рингенцев взяли ее под локти и прислонили к стене. Голова ее безвольно свесилась, блеснула кровь в углу рта. Мутные глаза смотрели в никуда.

– Ты узнаешь меня? – Между ними были два шага, серый воздух, ненависть и страх.

– Да. – Она с усилием раскрыла глаза и оглядела его с головы до ног. – Наконец-то вы признали себя человеком, Окер, и мы можем говорить на равных.

Ее лицо было слишком низко для пощечины, но он ударил и тут же протянул руку в длинной кожаной перчатке подоспевшему оруженосцу. Тот стянул перчатку и бросил на пол, точно дохлую гадину.

– Как это мило… – Она прижала руку к горлу, едва сдержав рвотный спазм. – Как это по-рыцарски, хотела я сказать. Можете ударить еще раз. У вас осталась перчатка на левой руке.

– Ты получишь то, что причитается. – Он поморщился на резком слове «ты».

– Окер, вы меня не удочеряли, чтобы говорить мне «ты»… – Ее лицо слабо порозовело. – Пусть этой честью пользуется Раин, я не хочу, чтобы он ревновал…

– Увести. – Аргаред медленно отвернулся. – В камеру… Оковы не надевать… Проследите, чтоб там была постель. Ей нужно отлежаться. Родери, прошу тебя пойти со мной. Ты мне нужен.

Опустевшие улицы были зловеще тихи. В снегу много наследили и кони, и люди, кое-где темнели потерянные деревянные башмаки, шапки, клочки оторванных в спешке от рукавов длинных фестонов. Шум слышался лишь где-то в отдалении, и одинокий прохожий с замотанным холстиной лицом порой сторожко озирался и принимался идти быстрее. Железный колокольчик угрюмо дребезжал под липовой, подвешенной на пеньковую веревку дощечкой, висевшей у прохожего на шее. На дощечке было написано: «Я болен дурной львиной хворью».

Больной беспокоился, и причиной был шум, далекий пока, но явственно приближающийся.

Улица, поворачивая меж островерхими домами, выводила на небольшую площадь. Шумели там, а иного пути, чтобы быстрее выйти из города, пока еще были открыты ворота, не имелось. Поэтому прохожий поспешал размашистым шагом, взрыхляя попадающиеся на пути снеговые заносы, – улочка была из малолюдных, снег утоптать не успели.

На площади бряцало оружием целое сборище. Кое-где над шлемами и кагулями вскидывали головы лошади. Клубился пар.

Стоило прохожему выйти на площадь, как от края толпы отделились двое и с радостными криками устремились к нему с явным намерением его остановить.

– Что вам угодно, добрые господа? – Прохожий попятился и тотчас оступился, жалобно ссутулив плечи. – Что вам угодно? – повторил он плаксивым и хриплым голосом, каким говорили обычно нищие. – Я бедный больной, наказанный Богом за свои грехи и грехи своих отцов, я распространяю заразу… Подите от греха, добрые господа.

– Не бойся, иди сюда. Скажешь два слова, и тут же мы тебя отпустим. Просто мы ждали первого попавшегося прохожего, чтобы он дал нам совет. Иди сюда, не испытывай наше терпение! – К нему подошли воины, все в хорошей одежде, с хорошим оружием, с недобрым весельем в светлых глазах.

– Будьте милосердны, благородные господа, не трожьте меня! – продолжал гнусавить больной, но его уже со всех сторон обступили, негромко смеясь и толкаясь на расстоянии пяти шагов, чтобы не прикасаться.

– Не бойся, убогий, бояться надо не тебе. Ты только вестник в руках судьбы. – Прохожий затравленно озирался, всюду натыкаясь на возбужденно сверкающие светлые глаза. Его всасывало в середину толпы, и он вынужден был идти куда ведут, шарахаясь от направленных на него мечей. Толпа прижала его к подножию высокого дома из красного камня с плоской крышей и растительным узором на стенах и кованых ставнях. В доме шел разор – из окон свисали рваные занавеси, в комнатах ругались и стучали. Поперек каменного крыльца вытянулся труп чернокожего стражника в обтягивающей лиловой одежде и коротком парчовом переднике с аметистами и золотыми кольцами. Белки его глаз отливали дурной синевой. Поперек живота зияла рана. Рядом с лужей натекшей крови стоял на коленях другой человек – руки у него были заломлены за спину, черноволосая голова поникла. Длинная прореха в одежде открывала лиловое от холода плечо.

– Скажи-ка, прохожий, ты любишь шарэлит? Больной пожал плечами.

– Да кто ж их любит-то, – просипел он из-под холстины.

– Ну так вот, перед тобой самый мерзкий из них – Абель Ган. – Пленника дернули за волосы, заставив поднять остроносое узкое лицо со страдальчески прикрытыми глазами. Губы от холода стали у него пятнистыми, желто-синими.

– Придумай ему казнь пострашней. За это тебя сам Господь твой пожалеет.

Прохожий задумался, устремив на Гана блеклые глаза из-под холстины. Под их упорным неотрывным взглядом Ган задрожал и поднял веки, пугливо всматриваясь в безликого.

– По правде сказать, добрые господа, не знаю я хуже доли, чем моя хворь. Могу его наградить. У меня все тело уже гниет. Через год и он гнить начнет.

– Это долго, – усмехнулся один из воинов, рослый и сильный, в старинной броне с рунами на каждой чешуйке, – никакого терпения не хватит. Придумай что-нибудь, что сейчас можно сделать.

– Добрые господа, откуда же мне знать казни… Скажу только, что всякая смерть плоха, когда умирать не хочешь. А чем подлее человек, тем меньше ему умирать хочется…

– Э, ты нам зубы не заговаривай. Ишь, добренький… – Острия мечей нацелились в грудь прохожего. Он тяжело вздохнул.

– Ну, если уж вы так хотите, то ничего я не знаю страшнее, чем разорвать человека четырьмя лошадьми.

На последнем слове его хриплый канючливый голос вдруг прозвучал визгливо и резко. Шарэлит отшатнулся, ужас отразился в его глазах.

– Канц! – вскрикнул Ган пронзительно, извиваясь в руках державших его. – Это же Канц! Хаарский палач! Я узнаю его глаза… – Удар ноги в темя вышиб из него сознание. Канц прыгнул к ближайшей лошади, стащил за ногу и бросил оземь седока, подскочил и завалился поперек седла. Крича страшным криком: «Я заразен! Я заразен!», дрыгая ногами и попадая кулаками по подвернувшимся головам, он пропахал толпу и скрылся в устье улицы прежде, чем воины успели пустить в ход мечи. Стеная и охая, поднимались и отряхивали снег попавшие под его кулак или получившие шипастым подкованным копытом.

– Ну что же, – злобно сказал заводила в чешуйчатых латах. – Господин палач от нас улизнул и украл лошадь; Но его совет остался с нами и другие лошади тоже. По-моему, просто грех не воспользоваться.

Низкое солнце сквозило меж тучами. Ветер утих, и дымы над деревнями тянулись прямо.

Ниссагль спешил. Он нигде не ночевал, он глотал в седле куски недожаренного мяса, горячей подливой капая коню на холку, запивая каждый кусок чистой брагой. Он отбирал лучших лошадей и даже не оставлял расписок. Сопровождавшие его стражники уже одурели от этой гонки.

В Сардане остались лепечущие светленькие детишки и обескураженная Хена, забывшая даже про любовь среди хрупкой резной мебели и закутанных до бровей шарэлитских служанок. А за холмами, под золотыми крышами, Беатрикс.

Из-под копыт летел снег, грива с шорохом билась о шею начавшей уставать лошади. И он вдруг подумал – а что, если ему придется воспитывать осиротевших детей королевы?..