Полина Копылова – Летописи Святых земель (страница 56)

– Как? – тупо отозвалась Лээлин.

– Очень просто. – Он встал, расставив ноги в мягких замшевых сапогах и отодвинув пяткой скамеечку. – Ты станешь моей любовницей.

– Я?

– Ты. Ты будешь со мной спать. Начиная с этого дня. И с этого часа. Иначе мне нет ну совершенно никакого смысла рисковать расположением королевы. Поняла?

– Но… Я могла бы стать вашей женой…

– Жена мне ни к чему. Тем более сестра государственного преступника. Только любовница. Это единственно возможное условие. Если оно тебя не устраивает, двери этого дома перед тобой навсегда закрываются, а уж я постараюсь так настроить королеву, что тебя не допустят ни на одну аудиенцию и брата ты увидишь только на эшафоте, потому что Сервайр – не дом свиданий. Ты правильно заметила, мое влияние на королеву очень велико. Вот я и пущу его в ход. Но во вред тебе, а не на пользу. Так что решайся, да побыстрее. Это единственная возможность спасти твоего братца, которую я могу, да и хочу тебе дать.

Лээлин окончательно потеряла дар речи. Ниссагль отошел и прислонился к стене под окном – темнолицый, беспощадный, всесильный. Каждое его слово стучало в мозгу Лээлин молотом, расплющивая ее судорожные мысли.

Спустя несколько минут он подошел к Лээлин и по-хозяйски уверенно положил руки ей на плечи:

– Ну? Надумала али как?

Она обратила к нему смятенное большеглазое лицо, не замечая, что его рука уже перебралась к ней на грудь.

– Гирш… Пощадите меня… Я не могу… Я не готова… Боги!..

– Зато для казни Эласа все готово… Знаешь, что такое южная казнь? Растянут на стене, как лягушонка, ремнями за руки и оставят висеть на солнцепеке, пока не умрет. Или на медленном огне сожгут – весь город паленым мясом пропахнет. – Он говорил, лаская ее небрежными хозяйскими движениями. Лээлин подняла руки к горлу, чувствуя, что прилившая к лицу кровь сейчас начнет ее душить.

– Гирш, Гирш, Гирш… – произнесла она несколько раз полурыдая, едва терпя на себе его руки и не решаясь их отбросить.

– Ну? – Он растянул шнуровку на ее платье, ловко сдернул с плеч лиф и запустил обе руки за ворот:

– Ну? Долго ли будешь еще думать?

В ее расширенных глазах, уже налитых слезами, была обреченная покорность.

– Да… Я буду… С вами.

– Вот теперь я вижу, что ты умна… Отодвинься от спинки… Мне не снять с тебя платье. Ты ведь помнишь условие – здесь и сейчас, правда? Ну, не надо бояться…

Она медленно поднялась, и платье опало к ногам. Зрение застилал туман – сквозь него она увидела, как приближается к ней мужчина, и сделала движение броситься в сторону, но ее схватили, со смехом толкнули на устланное перинами ложе, придавили; она вскрикнула, но вскрик был оборван поцелуем жесткого и жадного рта.

Камердинер приник к двери, пытаясь отыскать щель. У него горели щеки, он шептал непристойности, постанывал и жмурился, изнывая от жгучей зависти, он скрипел зубами и стискивал кулаки, слушая стоны, вскрики, всхлипы, пока не получил по лбу резко отворенной дверью и не слетел, охнув, со ступеньки. На пороге стоял хозяин – лицо блестело, углы рта дрожали в усмешке, пот стекал по голой груди.

– Расселся. Что, понравилось? – В дрожащей руке Ниссагль держал маленький светильник. В покое за его спиной горели еще две свечки. Голая, словно распятая на постели, женщина казалась вырезанной из старой кости. Полукровка-лакей повел в сторону умными выпуклыми глазами. – Что, никак тоже хочешь полакомиться? Нет, извини, я еще сам голодный. Ниссагль поставил светильник на пол и утомленно сел на скрипнувшую ступеньку. – Ох, как я ее отделал, так и в казарме не всегда сумеют. Ты вот что: последи, чтобы она не сбежала отсюда. Хотя я сомневаюсь, что после меня она будет способна на такие подвиги. Я-то сейчас в Сервайр.

Время – боль. Только болью и меряют здесь время. Днем боль слабеет, тает, как снег на солнце, вернее, превращается в гнетущую усталость. А ночью снова волокут на муки, а когда истерзают всего, натешатся, то и бросят в углу, накроют холстиной: хочешь – живи, хочешь – подыхай. Нет, подохнуть не дадут. На перины уложат. Отогреют, отпоят, погладят по голове. И по новой. Плети, дыба, каленые шины, чугунные тиски, дубовые венки, воронки, чтобы кипятком накачивать, тонкие иглы, уколами которых приводят в чувство. И снова в луже воды и крови распластаешься в углу под холстиной. Палач подойдет, даст попить воды из деревянной чашки. Горькая вода, с укрепляющим снадобьем.

И так изо дня в день… «Да убейте вы меня, что ли…»

Элас лежал на боку, скорчившись, как дитя в утробе матери, укрывшись почти что с головой куском поеденного молью сукна, чтобы не очень знобило. Смотрел в черный от сырости потолок. На кирпичном полу стояла щербатая миска с безвкусной водой. Ниссаглю уже не требовалось пускать в ход зелье – боль теперь не оставляла Эласа, всегда была с ним. Да и как от нее отрешиться, если даже дышать больно – ребра-то сломаны. Куда воспаришь чистым сознанием – под этот низкий потолок, что ли? Элас горько усмехнулся в темноту.

День долог, а ночь еще длиннее.

В дверях заскрежетал ключ.

– Кто это? – Элас слегка приподнялся и прищурил глаза:

– Кто там?

Дверь со скрипом отворилась. На Эласа смотрел принц Эзель.

– Как? Высокий принц, вас тоже… тоже схватили?

– Нет, мне позволили свидание… Я попросил. – Эзель помолчал, потом спросил, не скрывая дрожи в голосе:

– Элас… Тебя что – пытали?

– Как и всех, высокий принц…

– Но как они смели?

– Странный вопрос, высокий принц. Они смеют все. Они власть.

– Но хотя бы из уважения к вашему роду они могли бы не подвергать тебя этому ужасу? Это неслыханно. – Эзель, стоя посреди камеры, развел руками.

– Как? Я говорю – как всех. Или немножко сильнее. Я не могу встать. Дайте мне, пожалуйста, воды. Стоит в миске рядом с нарами. Я не могу дотянуться до нее. Вам просто позволили свидание или просили что-то мне сказать? Я понял, что они ничего не позволяют без задних мыслей.

– Нет, они не посмели бы… Скажи… Это возможно выдержать?

– Почти невозможно. Я, кажется, пока еще могу… Сам не знаю зачем, потому что все уже признались и в том, что было, и в том, чего не было.

– Как же тебя выследили?

– Тише, высокий принц. Кажется, я понял, зачем вы здесь. Они думают, что мы помянем в разговоре что-нибудь для них важное… Меня выследил Ниссагль. Он умен, как сто дьяволов. А я глупец. Я не хочу об этом говорить. Все вышло так по-дурацки. Он пустил по моему следу мэйлари. Несмотря на все предосторожности, к которым я прибег. Потому что я пожалел Анэху, не поехал на нем по воде, как хотел. Анэху так устал тогда. Я понадеялся на человеческую глупость. Я понадеялся, что Ниссагль будет с королевой… То есть я рассчитывал, что она умрет… Видите, мысли путаются… – Элас говорил, еле шевеля губами, его слова скорей можно было угадать, чем услышать.

– Ниссагль не совсем человек. Мы забываем об этом.

– Он наша тень. Он знает все, что знаем мы, и даже больше. Не только как заклясть боль, но и как ее усилить. Перед первым допросом он напоил меня каким-то зельем. Не знаю, как остался тогда жив.

– А если не пить?

– Несколько дней продержат без воды. Если спешки нет. А если спешат, разожмут тебе зубы кинжалом и вольют прямо в горло. При мне так делали.

– Элас, Элас… Я могу хоть что-нибудь для тебя сделать?

– Расскажите, как на воле. Что с Лээлин? Эзель потупился.

– Я… На днях я видел ее в открытых носилках с Ниссаглем, – сказал он нарочито медленно.

– И что? – оживился Элас. – Она говорила с Ниссаглем обо мне? Не вижу другого повода, чтобы находиться в обществе этого негодяя…

– Нет. – Лицо Эзеля стало жестким, голос звучал глухо:

– Многие, очень многие видели ее с Ниссаглем повсюду, и в таких открытых платьях, какие носит королева, а Лээлин отроду не носила.

– Ну так что же! Может статься, она просто не хочет выделяться среди придворных дам. Глупости, конечно, да мне ее отсюда не поправить. Увидите – передайте, что мне это не по душе.

– Она в последнее время редкая гостья у кого-либо из нас. Так что, боюсь, не в том дело. Лээлин не к лицу такие наряды, в которых принято вертеть голыми плечами и задом. – Эзель очень не хотел причинять Эласу боль, он отчаянно пытался как можно дольше не называть вещи своими именами.

– Ну не невеста же она ему?! Хотя как знать, к чему он ее принудил! Возможно, заставил называться невестой! Возможно, даже тайно обвенчался…

– Я не думаю, что Ниссаглю взбредет в голову тайно венчаться с сестрой преступника. Поговаривают, что он любовник Беатрикс.

– Послушайте, да что вы все вокруг да около? – раздраженно спросил Элас. Он слегка закинул голову, чтобы видеть собеседника. Его волосы рассыпались по соломе, стали видны глубоко запавшие глаза и ранние морщины. – Я же чувствую, – продолжал он, стараясь говорить тихо, чтобы не тревожить ребра, – что вы что-то хотите мне сказать и не можете.

– Элас, я хотел, чтобы ты догадался сам… Ладно. Знай же, что твоя сестра Лээлин стала любовницей Гирша Ниссагля.

– Что? Как вы сказали? Как такое может быть?

– Из-за тебя, Элас, – отозвался принц и отвернулся к окну. – Она хотела тебя спасти. Или до сих пор еще хочет. – Эзель смотрел в окно, которое было прорезано в цоколе башни и раньше служило бойницей, Вагерналь была не видна, но в воздухе носилась водяная пыль.

Элас молчал, прикусив костяшки здоровой правой руки – левая, сильно вывихнутая, а может, и сломанная, неестественно свисала из-под сукна, полуразжатые пальцы отливали синевой.