Полина Касымкина – Сказки волшебного кармашка. Федя. (страница 1)
Полина Касымкина
Сказки волшебного кармашка. Федя.
Глава 1. Серебряные ножницы
Утром мама сказала:
– Федя, сегодня идём к парикмахеру.
Федя сразу почувствовал, как что-то сжалось у него внутри. Он помнил парикмахерскую. Там жужжала большая машинка – громко, настойчиво, совсем не по-доброму. Там лежали ножницы с двумя острыми хвостами, похожими на клыки. Там сидел ты в большом кресле – высоко, без опоры под ногами – и не знал, куда деться от всего этого.
– Не хочу, – буркнул Федя и нырнул под одеяло.
– Хорошо, – ответила мама совершенно спокойно. – Давай тогда оденемся и завтра поедем. Только завтра тебе придётся идти в садик с длинной чёлкой – и, наверное, она будет лезть в глаза.
Федя подумал. Чёлка и правда в последнее время лезла. И щипала.
Он вылез из-под одеяла и сказал:
– Ладно. Сегодня.
Умылся, поел овсянку с вареньем – почти всю, только немного оставил по краям – и оделся. Мама застегнула ему куртку до самого верха, хотя Федя сказал, что не надо.
Через полчаса они стояли у двери парикмахерской.
Федя засунул руку в карман курточки – и вдруг почувствовал лёгкое щекотание. Будто кто-то маленький и холодный прикоснулся к его ладошке. Потом тихонько зазвенело: «дзинь-дзинь» – нежно, как льдинка, упавшая в стакан.
Серебряш.
Серебряш жил в кармане почти всегда – крошечный дух Инея, невидимый для всех, кроме Феди. Он никогда не говорил словами, зато понимал всё. И Федя умел понимать его.
Сейчас Серебряш щекотал и звенел легонько, будто говорил: «Я здесь. Не бойся. Смотри».
Федя зашёл.
Парикмахер – тётя с рыжей косой – улыбнулась. Федя снял куртку и, пока никто не смотрел, быстро переложил Серебряша в карман брюк. Тётя накинула на Федю полосатую накидку. Серебряш тут же устроился поудобнее – прохладный, тихий, спокойный.
Зажужжала машинка. Федя вздрогнул.
И тут же – «дзинь-чик, дзинь-чик» – Серебряш перебивал жужжание маленьким серебристым перезвоном, ритмичным, как тиканье часов.
Дзинь-чик. Дзинь-чик.
Федя вслушался. А потом – сам удивился – начал представлять. Не машинку парикмахерши, а морозного эльфа. Маленького, с ледяными пальчиками и пушистыми бровями. Эльф деловито расчёсывал Федины волосы серебряным гребнем, отмерял каждую прядку и стриг её аккуратными ножницами. Каждый щелчок – «дзинь-чик» – превращался в звон миниатюрных бубенчиков.
– Сиди чуть ровнее, хорошо? – попросила парикмахер.
Федя выровнялся. Эльф тоже, кажется, был доволен.
Карман тихонько покалывал – приятно, будто крохотная снежинка медленно таяла где-то совсем рядом.
Когда всё закончилось, тётя с косой показала Феде зеркало. Из зеркала смотрел аккуратный мальчик с ровной чёлкой и немного удивлёнными глазами.
– Ну как? – спросила мама.
– Нормально, – сказал Федя. И немного подумал. – Даже хорошо.
Мама взяла его за руку, и они пошли домой.
Серебряш в кармане переливался тихонько – «дзинь…» .
Дома Федя разделся и про парикмахерскую почти забыл – день пролетел незаметно за играми. Машинки ехали куда-то по важным делам, конструктор вырос в целый город, а потом ещё было кое-что с мелками и большим листом бумаги.
За окном стемнело. Пришло время ужина.
Федя поужинал, почистил зубы и достал из комода красивую шкатулку. Внутри лежала мягкая вата – белая, пушистая, как настоящий снег. Серебряш выбрался из кармана и свернулся там калачиком – крошечный, чуть мерцающий, будто живая снежинка.
– Спокойной ночи, Серебряш, – прошептал Федя. – Ты был сегодня как настоящий эльф.
«Дзинь» – один тихий звон.
Федя закрыл шкатулку, лёг, накрылся одеялом и закрыл глаза. И уснул.
Глава 2. Хрустальный голос
В садике пахло мандаринами и ёлкой. На доске висели бумажные снежинки, вырезанные детьми – кривые, зато настоящие. Сегодня был утренник.
Федя стоял за занавеской и смотрел в узкую щёлку на зрительный зал. Там сидели мамы, папы, бабушки. Много людей. Очень много. Все они смотрели на сцену – туда, куда Феде нужно было выйти.
В голове у него перемешались все слова. Стихотворение, которое он учил целую неделю, вдруг стало похоже на кашу – из него торчало только «Здравствуй, ёлка» и «серебристый», зато всё остальное куда-то делось.
– Федя, ты следующий, – сказала воспитательница Анна Сергеевна и подмигнула.
У Феди похолодели руки.
Он сунул руку в карман штанишек – и почувствовал это почти сразу. Тёплое покалывание. Не холодное – именно тёплое на этот раз, почти как солнечный луч сквозь стекло. И лёгкая вибрация, будто в кармане тихонько урчал самый маленький на свете котёнок.
Серебряш.
Федя сжал кулачок в кармане. Вибрация не прекратилась – ровная, спокойная, как дыхание.
«Дыши», – будто говорил Серебряш, хотя слов у него не было.
Федя вдохнул. Медленно. Так, как папа учил: считаешь до трёх – вдыхаешь, считаешь до трёх – выдыхаешь.
Раз. Два. Три.
В голове вдруг стало немного тише. Слова начали возвращаться – сначала «ёлка», потом «мохнатая», потом «иголки». И потом – вот оно! – всё стихотворение целиком, слово за словом, как нанизанные на нитку бусинки.
Открылась занавеска. Федя шагнул на сцену.
Свет был яркий. Людей – много. Но карман тихонько потрескивал – «дзинь-дзинь» – едва слышно, только для Фединых ушей.
Федя набрал воздух.
– Здравствуй, ёлка золотая! – сказал он. И голос не задрожал.
Слова шли сами – плавно, одно за другим. Федя смотрел чуть поверх голов – туда, где на задней стене висела бумажная звезда. Он говорил звезде. И карман тихонько грел ладошку – ровно, уверенно.
Когда он дочитал последнюю строчку, зал захлопал.
По-настоящему захлопал – громко и с удовольствием.
Федя поклонился – совсем немного, как учила Анна Сергеевна, – и ушёл за занавеску.
– Молодец! – шепнула воспитательница.
А мама потом, когда забирала Федю, сжала его руку и сказала:
– Я слышала каждое слово. Ты говорил очень чётко. Я тобой горжусь.
Федя почувствовал, что его щёки немного горят. Но это было приятное тепло.
Вечером, когда пижама уже была надета, зубы почищены и стакан молока выпит, Федя достал шкатулку.
– Ты был сегодня моей уверенностью, – сказал он тихонько, устраивая Серебряша в пушистой вате.
Тихий перезвон – «дзинь» – и мягкое голубоватое свечение из щёлки шкатулки, пока Федя её закрывал.
Он лёг, закрыл глаза и, уже засыпая, ещё раз прошептал своё стихотворение. Целиком. Без единой запинки.