Полина Касымкина – Пока летит бабочка (страница 1)

Пока летит бабочка

Глава первая. Девочка, которая торопила время

В одном городке — таком маленьком, что его не на всякой карте найдёшь, — стояли дома с черепичными крышами. Черепица была старая, рыжая, и когда по утрам на неё садилось солнце, казалось, что на каждой крыше дремлет большой рыжий кот. Улицы в городке были мощёные, кривые и уютные, как бабушкины морщинки. После дождя в выбоинах между камнями собирались лужи, и пахли эти лужи почему-то не дождём, а самым настоящим летом — травой, пылью и чуть-чуть мороженым из киоска на углу.

В этом городке, в доме с зелёными ставнями и скрипучей калиткой, жила девочка по имени Майя.

Майя была хорошая девочка. Это вам подтвердил бы кто угодно: и почтальон Степан Степаныч, которому она помогала донести сумку до конца улицы, и соседка тётя Зоя, чьего попугая Кешу Майя однажды сняла с вишни, и даже ворчливый продавец газет, который вообще никого не хвалил, а про Майю однажды буркнул: «Ничего девчонка. Шустрая».

Вот в этом-то слове — «шустрая» — и пряталась вся беда. Потому что Майя была не просто шустрая. Майя была ужасно, невозможно, отчаянно торопливая.

Она торопилась всегда и везде. Утром она торопила завтрак: глотала кашу, почти не жуя, и поглядывала на часы, как будто каша была поездом, который вот-вот уйдёт без неё. Днём она торопила уроки: писала так быстро, что буквы у неё разбегались в разные стороны, словно цыплята от ведра с водой. Вечером она торопила сон: «Скорее бы заснуть, чтобы скорее наступило завтра!» — и от этого, конечно, не могла заснуть до самой полуночи, потому что сон — существо обидчивое и не любит, когда его подгоняют.

Но больше всего Майя торопила время. Большое время. То, которое нельзя поторопить, как ни старайся.

В понедельник она ждала пятницу. В сентябре ждала Новый год. Зимой ей хотелось лета, а летом — почему-то дня рождения, который был в конце августа. Стоило начаться чему-нибудь хорошему, как Майя уже думала про следующее хорошее.

— Скорее бы каникулы! — говорила она в мае.

— Скорее бы август! — говорила она в июне, едва каникулы начались.

— Скорее бы день рождения! — говорила она в июле.

— Ну когда же, когда же, когда же! — говорила она вообще всё время, и слова эти стучали у неё внутри, как маленький нетерпеливый барабан.

Жила Майя с мамой, папой, котом Барсиком и бабушкой. Мама работала в библиотеке и умела находить любую книжку с закрытыми глазами. Папа чинил часы в мастерской на площади — большие настенные, маленькие наручные и даже одни башенные, которые висели на ратуше и били каждый час так гулко, что голуби на площади подпрыгивали. Кот Барсик был серый, полосатый и считал себя главным в доме, хотя главной, конечно, была бабушка.

Бабушка Майи была удивительная. Она никогда никуда не торопилась — и при этом всё везде успевала. Пироги у неё подходили вовремя, варенье не пригорало, цветы на подоконнике цвели по очереди, как будто договорились, а вязаные носки выходили из-под её спиц ровно к первым холодам. Бабушка ходила медленно, говорила неспешно, и даже чай она пила так, словно в чашке у неё был не чай, а целый тихий вечер.

— Бабушка, ну быстрее! — стонала Майя, когда они шли вместе в магазин. — Мы же сто лет идти будем!

— А куда нам спешить? — спокойно отвечала бабушка. — Смотри, какая сирень распустилась. Вчера ещё не было, а сегодня — пожалуйста.

— Да видела я твою сирень!

— Видеть-то видела, — улыбалась бабушка. — А смотрела ли?

Майя не понимала, какая разница между «видеть» и «смотреть», и сердито пинала камешек. Камешек скакал по мостовой далеко вперёд — туда, куда Майе всегда хотелось: вперёд, вперёд, вперёд.

— Куда ты всё бежишь, егоза? — качала головой бабушка. — Жизнь — не автобус. На следующую остановку раньше времени всё равно не приедешь. А вот свою — проехать можешь.

Майя только отмахивалась. Ей казалось, что бабушка просто старенькая и потому всё путает. Это в старости, наверное, некуда спешить. А когда тебе девять лет, спешить нужно обязательно! Ведь впереди столько всего интересного, и всё оно почему-то наступает так медленно, так нечестно медленно!

Из-за своей торопливости Майя вечно что-нибудь пропускала. Однажды весной всем классом ходили смотреть, как на пруду вылупляются утята. Все стояли и ждали, а Майя поёрзала пять минут, решила, что ничего не происходит, и убежала на качели. И конечно, утята вылупились ровно тогда, когда она качалась, — все видели, как первый утёнок, мокрый и встрёпанный, выбрался из скорлупы и пискнул, а Майя не видела.

В другой раз папа позвал её смотреть на падающие звёзды. Они залезли на крышу сарая, постелили старое одеяло, папа принёс термос с какао. Небо было огромное, чёрное, в серебряных крапинках. Но звёзды всё не падали и не падали, и Майя заскучала, заёрзала и ушла спать. А папа потом рассказывал, что через десять минут звёзды посыпались как горох — одна за другой, целый звёздный дождь, и он успел загадать четыре желания. Майя так расстроилась, что даже не спросила, какие.

И ещё было обидное с пирогом. Бабушка пекла свой знаменитый вишнёвый пирог — тот самый, от запаха которого даже почтальон Степан Степаныч замедлял шаг возле их калитки. Майя крутилась возле духовки и ныла: «Ну скоро? Ну скоро?» — а потом не выдержала и убежала к подружке Соне. И пирог разрезали без неё. Нет, ей оставили кусок, конечно, — но все самые важные пироговые события: и как он дымится, когда его достают, и как хрустит корочка под ножом, и как все ахают над первым куском, — всё это случилось без Майи.

— Понимаешь, — сказала тогда бабушка, протягивая ей оставленный кусок, — пирог можно оставить на потом. А вот момент — нельзя. Моменты не умеют ждать. Они как бабочки: пока ты бегаешь, они улетают.

— Подумаешь, момент, — пробурчала Майя с набитым ртом. — Будет ещё сто таких пирогов.

— Пирогов — будет, — согласилась бабушка и почему-то посмотрела в окно, туда, где над крышами плыло вечернее облако, розовое снизу, как будто и его подрумянили в духовке. — А вот этого вечера больше не будет. Ни одного дня не бывает два раза, Маюшка. Каждый — единственный.

Майя тогда ничего не ответила. Слова бабушки показались ей странными и немножко грустными, а грустить Майя не любила — на это тоже не было времени.

Иногда Майя прибегала к папе в мастерскую. Там было замечательно: на стенах висели десятки часов, и все они тикали — кто басом, кто шёпотом, кто вприпрыжку, — а на верстаке под яркой лампой лежали крошечные шестерёнки, пружинки и винтики, такие маленькие, что папа брал их специальным пинцетом и смотрел на них через чёрную трубочку-лупу, вставленную в глаз, как пират.

— Пап, а почему время нельзя подкрутить? — спросила однажды Майя, глядя, как папа осторожно, не дыша, ставит на место волосок-пружинку. — Вот часы ты подкручиваешь. Переставил стрелки — и пожалуйста, уже вечер.

Папа вынул лупу из глаза и посмотрел на Майю серьёзно, как смотрел только на самые сложные механизмы.

— Стрелки переставить можно, — сказал он. — А время — нет. Часы, Майка, время не делают. Они его только считают. Как кассир в магазине: он деньги считает, но богаче от этого никто не становится. Подкрутишь стрелки — обманешь часы. А время не обманешь. Оно идёт себе и идёт, одинаково для всех. И знаешь, что я тебе скажу как часовщик с двадцатилетним стажем?

— Что? — Майя даже привстала на табуретке.

— Самое дорогое в часах — не стрелки и не циферблат. Самое дорогое — то, что между двумя «тик». Вот это вот крошечное «так». Его никто не замечает, а в нём-то всё и происходит.

Майя тогда решила, что папа шутит, и убежала — её ждала Соня с новым мячом. А папа посмотрел ей вслед, вздохнул и снова вставил лупу в глаз. Часовщики вообще много вздыхают: они лучше всех знают, как быстро бегут секунды, даже самые маленькие.

Так и шла её жизнь: бегом, вприпрыжку, с вечным «скорее бы». И вот однажды наступило лето — то самое лето, про которое потом в их городке рассказывали разное, а правду знали только Майя, бабушка да, пожалуй, кот Барсик. Лето началось как обычно: с тополиного пуха, с велосипедных звонков, с длинных-предлинных вечеров, когда солнце никак не хочет уходить за крыши и сидит там до десяти часов, свесив рыжие лучи.

Наступил самый длинный день в году. Бабушка с утра сказала, что в такой день раньше устраивали праздник: плели венки, жгли костры и загадывали желания, потому что считалось, что самый длинный день — волшебный, и время в него течёт не так, как всегда.

— Как это — не так? — спросила Майя, на секундочку перестав торопиться.

— А вот так. Где-то растягивается, где-то собирается в складочки, как скатерть. В такой день всякое может найтись. И всякое может начаться.

— Глупости какие, — сказала Майя. Но сказала она это тихо и не очень уверенно. Потому что день и правда был какой-то особенный: воздух звенел, тени были длинные и синие, а на чердаке, прямо над Майиной комнатой, что-то тихонько поскрипывало — как будто старый дом ворочался и вспоминал что-то давнее.

После обеда мама ушла в библиотеку, папа — в мастерскую, бабушка задремала в кресле с недовязанным носком, а Барсик растянулся на подоконнике, заняв его весь, от герани до занавески. Майе стало скучно. Соня уехала к тёте, на улице стояла жара, и даже торопить было нечего — день тянулся, как карамель.