Полина Граф – Доминум (страница 99)

Тогда я не знал, какие еще испытания они мне заготовили, но поклялся себе, что буду ждать их. Что бы ни случилось, буду готов. Я не позволю этому миру сломить себя.

Глава XLIII

Истины, что знает каждый

Прошла неделя. В последние дни после выполнения заданий я часто выбирался в синий лес перед Соларумом. Бродил там, но, натыкаясь на других протекторов или адъютов, неизменно сворачивал на скрытую тропинку, по которой никто не ходил. Иногда я по часу сидел перед фиолетовым деревом, при этом изучая собственную душу и пытаясь найти выход из зеркального лабиринта. В том укромном участке леса было тихо, безлюдно. Он походил на какую-то святыню. Я не привык там кого-либо встречать, поэтому был очень удивлен, когда, придя туда однажды, обнаружил сидящего перед деревом человека.

– Тисус? – оторопел я. – Что ты здесь делаешь?

Тощий протектор даже не обернулся.

– Встречный вопрос. Что, тоже решил, будто это место пригодно для долгих размышлений?

Так вот кто вытоптал тропинку.

– Как тебе среди нас? – внезапно спросил Тисус, когда я встал рядом. – Обвыкаешься?

Я растерянно окинул взглядом свою форму. Теперь она не была пустой, как у новичка. На погонах появилось созвездие Стрельца, а на груди – его символ.

Мерцающий бледный свет дерева падал на осунувшееся лицо Весов. Прежде чем я успел ответить, он хрипло продолжил:

– Славная была церемония посвящения, очень яркая. Да… они такое любят. Им нравится притворяться, что все имеет смысл, значение. А на деле могли бы и без этого.

– О ком ты? – не понял я.

– О протекторах. Им нравится красиво хоронить себя задолго до смерти.

– Но ты тоже протектор.

Его смех напоминал скрежетание старой калитки.

– Разве я похож на протектора, парень? Явно нет. Я не бросаюсь на смерть, как вы, полоумные. Я другой.

Я мгновенно вскипел. Наружу вырвался давно назревавший вопрос.

– И чем это, интересно, ты отличаешься от всех нас, а? Отсиживаешься в Соларуме, носа на охоту не высовываешь. Нас всех избрали звезды, чтобы мы оберегали людей от опасности! А ты трусливо прячешься. Это низко.

– Скажи мне, Стрелец, что есть это дерево?

– Какое-то растение с другой планеты.

– Нет, – качнул головой Тисус. – Оно целиком и полностью отсюда. Но что внутри?

Словно по приглашению я приблизился к дереву, оглядел его и, подняв руку, коснулся. На ощупь кора была абсолютно гладкой и прохладной. Но внезапно в воздухе заскользили образы. Мне показалось, что вокруг выросли заснеженные скалы. Я стоял на самой вершине мира и смотрел, как с холодных чистых небес падают синие искры. Дул пронзительный ветер, приносящий с собой картины. Годы, тысячелетия. Сотни мертвых лиц. И все внутри Соларума.

Я пораженно взглянул на собственные пальцы.

– Ну? – требовательно вопросил Тисус. – Почувствовал?

– Это же… твоя душа… – выдохнул я и обернулся. – Но как?

– Когда Шакаре взбрело в голову создать кандидатов, у нее были подопытные. И два финальных пациента.

– Я думал, в мир был выпущен только один носитель.

– Ага. Один. Второй был браком. И это я. – Тисус шумно и с присвистом вздохнул. – У нее не вышло разделить мои эфиры, вместо этого бестия с корнями вырвала мне душу. Криворукой тогда была, что с нее взять. И вселила все три осколка в это треклятое полено.

– Но как ты не погибаешь?

– Некоторым из нас при слиянии со звездным Светом везет стать ближе к эквилибрумам, чем другим. Мне вот повезло. Или нет. Оболочка функционирует и без прямого контакта с душой. Она как бы одновременно часть и не часть этого тела. Душа создает поле, находясь в котором, я могу трезво мыслить. Благодаря растениям мой эфир растекся по всему лесу. Это сделало радиус еще шире. Но вот стоит выйти за него – и я труп. Можно сказать, что и это аномалия и я тоже монструм, хоть и в меньшей степени, чем был ты.

– Так ты поэтому тут все время торчишь? – догадался я и тут же сник. – Как давно ты в Соларуме?

– Настолько давно, что лучше б помер, – признался Тисус. – Но смерти я боюсь. И Обливиона тоже. Я столько лет не видел солнца… а остальной свет теперь приносит боль.

Тисус медленно снял очки. Его глаза были огромными, впалыми, поблекшими. Под ними залегли тени. Он посмотрел на меня, и, помимо темной синевы радужки, я увидел раскрасневшиеся белки. И, только присмотревшись, можно было заметить запечатанную в глазах манипуляцию – сильную и наложенную прямо на душу. Она была сделана наспех, иначе ее бы никто не замечал.

– Я не сражаюсь, я наблюдаю, – устало сказал Тисус. – Сотнями лет слежу за тем, как сменяются протекторы. Вы все уходите, мрете один за другим, а я остаюсь. Постоянно вижу осуждение в ваших глазах и вопрос: «Тисус, почему ты не наложишь на себя руки?» – Протектор горько усмехнулся. – Тысячи лет я попусту занимаю место того, кто мог бы сражаться за Свет. Эти гаденькие мысли проносятся в их головах, я знаю, не дурак. Но что поделать? Сам я с собой не покончу, да и они не будут мне в этом помогать, кишка тонка – марать душонку. К тому же я кладезь знаний. Хоть в чем-то удается быть полезным, даже смешно.

Весы медленно и крайне пугающе улыбнулся тонкими сухими губами.

– Хочешь немного мудрости, Максимус? Я не часто говорю это кому-либо из вас – вы все равно скоро погибнете, так чего ради вас кислород переводить. Но ты уже пережил такое, что этим пустотелым и не снилось.

– И что же это за мудрость?

Тисус взмахнул руками, точно показывая фокус.

– Все бессмысленно, – сказал он и залился скрипучим смехом, а когда увидел опасение на моем лице, спохватился. – Нет, я правду говорю. Лучше тебе это сейчас услышать, ведь все они уже знают! Они понимают и видят: такова наша жизнь. Но остальные никогда не скажут правды вслух, о нет, они слишком боятся. Тема запретная, до нее тут каждый доходит самостоятельно. Все просто притворяются, что происходящее имеет смысл, что все хорошо, – ровно так, как и хотели от нас эквилибрумы. Но я-то другое дело, мне уже ничего не страшно. И наблюдая за всем давно, причем с другой точки зрения, могу с уверенностью судить, что мы все здесь в ловушке.

– Ты бред несешь, – заявил я.

– Бред? – Тисус снова хохотнул. – О мой юный-юный друг. Ты в западне. И я. И все остальные люмен-протекторы, которые были, есть и будут. Да, наше дело великое, вопросов нет. У нас есть флаги, гимны, форма, свод правил, обряды. Так торжественно! Но убери всю эту мишуру в Обливион, что останется? А? Что?

– Охота?

– Да, – кивнул он. – Охота. Знаешь, а когда-то протекторы решили и ее игнорировать.

– Такое было? – Я искренне удивился.

– Ну как же, конечно. Тогда они впервые решили заговорить об этом вслух. Сказали эквилибрумам: «Почему это мы тут страдаем, растворяемся в Обливионе? Зачем вы нас заставляете? Чем мы заслужили это? Может, мы не хотим воевать, вы не оставили нам выбора! А вы сидите там, на своих небесах! Да пара ваших планетаров вполне могли бы нам помочь с охотой!» Я, естественно, с удовольствием наблюдал со стороны, как эти отчаявшиеся люди прекратили охоту на сплитов, пытаясь получить хоть какой-нибудь ответ от эквилибрумов. Они верили, что защита человеческих душ имеет приоритет у звезд и что те тут же спустятся сюда и хоть что-нибудь сделают со сплитами. Но большие ребята проигнорировали призыв, сказав, что все мы в жизни занимаем то место, где становимся наиболее всего полезны Свету. И пока протекторы упирались, запретив охоту и адъютам, никто не учел, насколько же быстро может распространиться вирус кандидата. А когда спохватились, было уже поздно. Они ослабили хватку, и последующие десятки лет вошли в человеческую историю как «черная смерть». Да, тогда и без того много народу полегло от всяких болезней, но отбившиеся от рук сплиты стократно усугубили дело. Было так сложно, что Бискайский полуостров, размером с половину Испании, пришлось просто уничтожить. Там население подчистую обратилось в тварей, одна гигантская котловина!

– Какой-какой полуостров? – удивился я.

– Вот именно, – хмыкнул Тисус. – Никто из нынешних протекторов этого безумия не застал, даже Коул влился в ряды лишь на исходе, когда с нашествием чудищ почти разобрались. Итак, если мы прекратим сражаться, звезды не откликнутся на наши беды и сплиты начнут уничтожать человечество. Когда в нас просыпается Свет, никто на самом деле не спрашивает нашего согласия: хотим мы тут быть или нет, – каждого все равно заставят. Все эти разговоры о долге и обязанности – брехня собачья. Они существуют только для того, чтобы ты послушно принял на себя эту ношу и не ныл. Если ты откажешься – тебя обнулят, заставят забыть обо всем и скажут, что твое место здесь. Чистое сознание – оно очень податливое, знаешь ли. Можно попробовать сбежать, как падшие, но если тебя поймают, то либо так же обнулят, либо убьют – ведь ты занимаешь место того, кто мог бы сражаться. Мы не можем покончить с собой – души самоубийц попадают в Обливион. Мы можем взбунтоваться все вместе, но тогда начнут умирать люди, и они, – Тисус указал в небо, – оставят нас на тонущем корабле.

Я стоял как громом пораженный, и каждое услышанное слово колоколом отдавалось в сознании. Заметив это, Весы снова ехидно улыбнулся.

– Теперь ты видишь. Мы в ловушке. Наши жизни – плата за сохранение человечества. Возможно, даже и сплиты лишь дешевое представление, но какая разница? Вся эта система построена на том, чтобы мы бездумно воевали, убивая и обнуляя одумавшихся собратьев. Ты просто родился, и – бах! – хочешь или нет, тебя заставят воевать. Заставят умирать. Попадаешь на службу, из которой можешь выйти только двумя способами: случайной болезненной смертью или растворившись в Обливионе. Выбора нет.