Полина Елизарова – Собачий рай (страница 82)
«И среди этих миллионов сейчас, на просторах огромной страны, пока все еще резвится поломавшая не только свою, но и жизни близких Анна Каренина, а Настасья Филипповна, с лицом блядской прокурорши – любовницы Алика, в хмельном угаре бросает в топку состояние, а топка та – зев дьявольской гордыни, нашептывающей, что жизнь – не любовь, а протест против смерти или, еще хуже, против самой жизни», – думалось Полякову под мягкий шум воды, стекающей в зев плохо отмытой Ваником раковины.
«Несмирившийся поэт бросается из окна, а дурак правдорубец торопит шальную пулю.
Несчастные романтики и гордецы, пытающиеся доказать, что суть человеческого существования не в квадратных метрах, не в шубах в гардеробе, не в регалиях и автопарке, кому и что вы в конце концов доказали?!
Войны на вас нет… Там и доказывать не надо».
Пройдя в столовую, Поляков принялся разбирать пакеты с продуктами.
– Гроза скоро будет. Ты же любишь грозу, прямо как по заказу – в начале мая. Апельсины и помидоры брал у этой хабалистой Анны. Не знаю, с чего ты взяла, что у нее роман с Ваником. Такая ушлая бабенка, а с него и взять нечего, кроме настойки золотого уса, – шутил он.
Марта упрямо молчала.
Вдруг, с остановившимся на несколько бесконечных секунд сердцем, он понял, что жена, не отвечая на его вопросы, не спит…
Вызвав «Скорую», он еще долго сидел рядом на холодном полу, обнимая ее ноги.
– Зачем я выключил подогрев? – говорил он, глядя на узкие белые ступни. – Хоть и май, а дом еще не прогрелся. И ноги у тебя, как всегда, холодные. Хоть бы коврик какой бросила здесь, так нет же, все тебе не до хозяйства, все лень тебе подумать… Деточка моя, единственная моя…
Похоронили тихо и скромно: ни он, ни дочь не сочли нужным звать Мартиных многочисленных подруг. Здесь же как: позовешь одну, надо будет звать и остальных, а это обоим показалось невыносимым.
На предложение дочери, приехавшей в день смерти и оставшейся в доме до похорон, забрать его на время к себе в город Поляков отвечал категоричным отказом.
И Вольдемар, как только из дома ушла жена, куда-то исчез…
Верный, как пес, упрямый, как Мартины попытки поймать за хвост ушедшую молодость, милый, несчастный Вольдемар…
Сросшаяся с ним намертво тень, мужественно и стойко не оставлявшая его в одиночестве…
Почему он решил уйти вместе с ней?
Над участком туманом легла печаль – чистая, как натекшая за ночь на оконный откос дождевая вода, светлая, как освободившаяся душа Марты, еще недавно плескавшаяся в ее всегда как будто слегка сонных карих глазах.
Поляков медленно расхаживал взад-вперед по мощеной дорожке.
Он помнил наизусть, сколько сюда ушло паллет тротуарной плитки, сколько было залито кубов бетона, сколько утеплителя положено под камень.
Смотрел на первую сосну у входа на участок – кряжистую, похожую осанкой на отца, с крепким, чуть кривоватым книзу стволом: у отца были сильные, «колесом» ноги, обтянутые либо форменными брюками, либо штатскими, темно-серого цвета.
Ветки дерева были здоровы и зелены, но не пушисты и почти лишены деток-шишек.
Многие, включая Марту, думали, что он поехал учиться в академию МВД из-за того, что произошло с его отцом.
Отчасти это было правдой.
Убийцу отца он искать не собирался – да и был ли он? – скорее хотел защитить от расплодившихся после крушения Союза отморозков Марту с ее ребенком.
О своем бесплодии Поляков узнал, когда Надя уже пошла в школу, узнал случайно: при обследовании обнаружилось, что его сперматозоиды мертвы. Дальнейшие пересдачи анализов с разницей в несколько лет давали все тот же результат.
Следом за первой, «сосной отца», шла сосна Лены.
Ее, как и отца, он не смог защитить – от отца же и от своего перед ним страха.
«Если мужчина вступает в отношения с женщиной, он берет за нее ответственность», – промелькнула в памяти пьяная, с бахвальным надрывом, одна из излюбленных отцовых фраз.
Далее шла больная, нуждающаяся в постоянном подкорме, с желтыми ветками сосна Вольдемара.
А уже за этим печальным трио шли победные: бывшей одноклассницы Аллочки, старшего лейтенанта Серова, которого он спас от клеветы другого коллеги по УГРО во время внутреннего расследования, Липунова, Шмытко, Григорьевой – все они были спасены им в ходе честного расследования, а самая ближняя к дому и бане сосна была имени Ваника – необычайно пушистая, с кривыми, широкими лапами.
Кроме Надежды, ему никто не звонил.
Ее звонки раздражали: приходилось отвечать на формальные вопросы «впопад», приходилось сочинять, рассказывая, как он сегодня бегал до речки, сажал деревья, ел с Ваником картошку с тушенкой и читал после обеда Гайто Газданова.
Примерно через неделю после похорон Надежда как будто успокоилась и перестала названивать. Звонила через день, а то и через два, говорила про погоду, иногда – про свои передвижения между двумя столицами и снова про погоду, а еще получила от него согласие отрисовать заранее эскиз необычной формы памятника и выгравировать на нем Марту такой, какой она была на литографии, висевшей на стене в его кабинете.
К вечеру он не помнил, какой сегодня по счету после ухода Марты день, помнил только, сколько примерно шагов прошел в этом дне – сначала до леса и еще в лесу, затем снова взад-вперед по мощеной дорожке.
Сосна имени Вольдемара своей ненужной, ржавой желтизной сильно портила общий вид участка.
Когда Ваник приедет топить с ночи баню, надо ему сказать, чтобы он ее выкорчевал, а заодно отдать ненужный груз из серой обувной коробки.
Пусть лучше посадит на этом месте сосну Агаты – мелькнувшей на миг кометы над ничейной землей.
А Марте – не надо.
Марта и есть все эти сосны.
…Примчавшись после звонка, он столкнулся с ним лоб в лоб в открытой настежь калитке.
В руках у Вольдемара была небольшая спортивная сумка.
Молча отпихнув майора с необычайной силой в сторону, Вольдемар бросился бежать по ночному, пустому поселковому проулку прочь.
Впрыгнув в машину, Поляков догнал его.
Но беглец и не думал останавливаться. Нелепо размахивая, как веслом, свободной рукой, он направился в сторону леса. Майор прибавил скорость и, резко выкрутив руль, перегородил ему дорогу.
Выскочив, быстрым и грубым тычком пистолета в бок загнал дурака в машину.
– Роман Аркадьевич! – Вольдемар прижимал обеими руками сумку к груди. – Тут на двоих хватит. На всю жизнь. На четыре жизни. Я ща уйду, потом найду тебя, поделим.
– Что там?
– Аркадьевич, тут бабки, рыжуха, камни…
Вольдемар, не переставая, как младенца, прижимать к себе сумку, скрипнул молнией, раскрыл ее и, дергая за рукав рубашки майора, тыкал в сумку скрюченным от нервного напряжения пальцем.
Поляков огляделся в зеркала – на пустой улице все так же не было ни души.
– Алик где?
– Мертвее мертвого, в спальне на полу лежит с какой-то голой бабой. Но грохнули их не из-за сумки, это заказ был. Двери все нараспашку, ствол прямо там скинули… Сумку я нашел в шкафу, пока тебя ждал, хотел пиджак его кожаный себе на память… больно мне нравился пиджак… А там, под пиджаком, – это. Думал, сумочку путевую прихвачу, раскрыл и обомлел. Аркадьич, давай заживем как люди! Одни же бандиты кругом, и наши, и ваши, и живут, что короли. Я же никого не видел… Я спал вообще… Мы же никого… Мы же ничего… Дикий фарт, такой шанс один на миллион, Аркадьич…
До приезда наряда оставалось минут пять, не больше.
– Так не получится, – снизу, из-под руля вылезла черная мохнатая лапка, вытянулась до самой шеи и судорожно закрутила в голове Полякова шестеренки. – Возьмут тебя по-любому, в отделе уже знают, что ты звонил. И про выстрелы знают. Уйдешь лесом, метров через двести, левее, по направлению к центральной дороге в город, щит будет противопожарный с ящиком. От него метров пятьдесят отсчитай на север, закопаешь там. Дальше не прячься, беги к любому корешу на хату. Потом скажешь – испугался, что мокрое на тебя повесят. Возможно, посидеть тебе придется недолго… Иначе – никак. Иначе сядешь за мокрое с ограблением. Такие заказные не раскрываются. Пойдешь за кого-то по полной. А так – соучастником, точнее свидетелем, – плел ссохшимся языком Поляков. – В крайнем случае подгоним под самооборону… Адвоката найму хорошего… Лопату там, в ящике противопожарном, возьмешь… Гляди, чтобы с дороги тебя не заметили…
В дом Алика он успел зайти за пару минут до приезда наряда.
…Марта узнала лишь малую часть. Ползая на коленях, рыдала, заклиная собой, дочерью, семьей и честью офицера не связываться с бандитским «кладом».
А потом – как вырубило: она об этом разговоре на прокуренной рассветной кухне забыла и заставила со временем забыть о многом его сознание.
Через пару недель, когда в отделе немного поутихло, Поляков откопал сумку и отнес ее к матери.
После ее смерти хранил сумку в гараже. Наличность, которую он отстраненно определил для себя как конфискат, пошла на взятки вышестоящему начальству за перевод, за представление к очередному званию и на репетиторов для Нади. Остальное так и осталось привязанным гирей к его ногам.
У Нади другая судьба! Он сделал все, что мог, чтобы она стала другой…
Ну, сбежала из дома в неполные восемнадцать, но дочка и так – отрезанный ломоть.
Избегала, почти не приезжала, почти не любила…
Так они все сейчас такие, нынешнее поколение бездумных потребителей и осознанных эгоистов.