Полина Елизарова – Собачий рай (страница 76)

– Зря ты так, Аря! Я же ращу его одна. Я… я люблю его больше всего на свете! – горячо ответила Регина.

– Понимаю… Но все же позволь тебе дать совет: воспитание – это не только любовь, но и система, включающая в себя в том числе режим дня.

– Занудой ты стала с возрастом! Тебе не идет. Зануд мужики не любят.

– Пока не заметила, – улыбнулась заснувшему саду Варвара Сергеевна.

– Ладно. Спасибо тебе… Правда, невероятное спасибо… На связи.

35

Какое-то время Лаврентию и Лапушке удавалось скрывать ее болезнь.

У Лапушки была первая стадия – светобоязнь, озноб и отвращение к еде.

Так она протянула неделю: днем лежала в подвале, а Лаврентий, растерянный и подавленный, убеждая в этом и самого себя, отвечал остальным, что мамка подтравилась испорченным мясом.

Видя, как Лапушка почти все время спит в полумраке и сырости подвала, он и сам больше не видел солнца.

Солнце просто выключили, украли вместе с бабочками и ворчливым соленым великаном!

Поздним вечером они вдвоем выходили на воздух: во‐первых, это позволяло Лапушке не сдавать позиции и из последних сил проводить короткие, в темноте, скрывающей ее нездоровый вид, собрания; во‐вторых, ночные вылазки – прогулки вдоль зданий складов (дальше обессиленная Лапушка идти не могла) нужны были для того, чтобы поговорить наедине.

– Что дальше? – не в силах глядеть на любимую, уставился в усыпанное звездами и ставшее безразличным и холодным небо Лаврентий.

– Не знаю. Ты бы не стоял так близко, можешь заразиться.

– Никто точно не знает, как распространяется вирус. Я уже давно бы заразился. Скорее всего, он был в еде или в слюне того, кто нес для тебя кость. Рамзес выглядит нездоровым. Но он ходит по свету, днем. Вероятно, симптомы могут быть разными.

– Каким ты стал взрослым за это время! А был сущий ребенок, – грустно и нежно поглядела на него любимая и, чтобы не дать ему приблизиться, отошла на несколько шагов.

Лаврентий подошел к ней вплотную.

– Не будет жизни без тебя. Ничего не будет. Давай разделим это вместе, – он дотронулся грязной лапой до ее сваленной шерстки.

– Перестань, – увернулась она и отошла подальше. – Если не выживу, ты должен принять стаю.

– Меня вряд ли выберут, да я и не хочу.

– Дурачок. Власти хотят все. Даже тихони и романтики.

– Ошибаешься. Я не хочу, – твердо повторил Лаврентий. – Настоящая власть – это не подчинение других, не самые лакомые кости и не твоя пурпурная подушка или золотая цепь. Власть – это любовь и свобода, которую она дает.

Слушая его, Лапушка, понурив голову, подкапывала землю исхудавшей, со свалявшимися и посеревшими кисточками лапкой.

– Давай уйдем. Вдвоем. А там будь что будет, – сказал Лаврентий и с мольбой поглядел в далекое небо. Одна из звезд вдруг двинулась и покатилась по небосклону.

– Ты сам говорил, что я должна принять стаю… Что это мое предназначение, мой крест, и бежать было бы трусостью.

– Обстоятельства изменились. Тебе нужны покой и забота. А там – будь что будет.

– Решай ты.

Когда они возвращались к подвалу, Лаврентий разглядел, что за углом здания притаилась свора собак, во главе которой был Гордей.

– Ложись спать, – сказал он не заметившей их Лапушке, – я скоро приду.

Разминая на ходу лапы, он уже понимал, что Гордей поджидал не с добром. Догадавшись о плохом состоянии мамки, он мог замыслить только одно, давно желанное – переворот.

36

Поляков шел по удивительному, последнему дню апреля, листва и краски которого, нежные и акварельные, до одури радовали глаз.

После того, что сделала с ним минутами ранее Агата, он чувствовал себя как никогда свободным.

Непрожитая рядом с этой прекрасной и сумасшедшей женщиной жизнь, а прожитая с другой: сильной, но осторожной, эмоциональной, но не раскрытой им до конца, не лживой, но заглатывающей в себя невысказанную вслух правду…

Непрожитое счастье между двумя не пересекающимися полюсами с расстоянием в тридцать пять весен.

…Отправляясь в город, он включил завалявшийся в бардачке диск Высоцкого.

«Пусть черемухи сохнут бельем на ветру, пусть дождем опадают сирени» [14], – пела с утра, крутясь перед зеркалом, Марта.

Сердце Полякова терзала нежность.

Переболев в начале месяца ковидом, сегодня жена впервые после карантина выходила на работу. Она еще была слаба, но упрямилась, объясняя свое рвение тем, что, общаясь с людьми и выполняя свой долг, скорее придет в форму.

После болезни, давшей осложнения на ее слабое место – поджелудочную, Марта прекратила выпивать. Из дома исчезли подруги и бутылки, зато теперь она почти не выпускала изо рта электронное устройство, которое называла «курилочкой».

Выпустив в зеркало струю дыма «без запаха», она подправила широким мазком макияж и подмазала синяки под глазами.

– Хорошо, Рома.

– Что хорошо? Пыхтеть, как подросток, всякой химией?

Жена не заметила его улыбки.

– Жить хорошо, Рома, жить!

Поцеловав его небрежно в щеку, похудевшая и постройневшая Марта выпорхнула из прихожей.

Он поднялся на балкон и смотрел, как она выгоняет свою небольшую машинку с участка, как все еще неловко сдает задом в открытые ворота, как, пройдя их, подкручивает руль.

Вскоре в город уехал и он.

– «Соглашайся хотя бы на рай в шалаше, если терем с дворцом кто-то занял» [15], – доро́гой трепал его нежность бессмертный народный любимец.

Поляков глядел в окно и понимал, что никогда не замечал столько солнца, сколько было его в городе в этот день.

Апрельское, вчера еще жадное и холодное, сегодня оно сдурело и согревало своим теплом опешившую от его щедрости землю.

Нежности в нем было столько, что она просто распирала Полякова изнутри.

Ему хотелось выскочить из машины и немедленно раздать ее, чтобы не мучиться, прохожим.

Оставив машину на большой подземной парковке, он пешком дошел до интернет-кафе. На сей раз зашел в него без головного убора.

«Я готов был принять товар, как мы и договаривались, в первых числах апреля», – не сразу ответил «Барон».

«Я болел ковидом. Не хотел подвергать твоих людей риску».

«Какая, блять, щепетильность. Надел бы маску».

Ковидом в тот день, когда он должен был прийти по адресу с золотом и камнями, заболела Марта. Поляков расценил это как предостерегающий знак свыше и, не предупредив покупателя (с домашней сети он не хотел заходить в свой тайный «ящик»), просто прервал виртуальный диалог.

«Чего ты хочешь? Если ты мент, так у меня доход легальный – ювелирное производство».

«Я не мент. Готов завтра отдать товар».

«У меня уже нет на руках такой суммы».

«А когда будет?»

«Спишемся через неделю».

Выйдя из чата, Поляков уже точно знал, что товар он не продаст никогда и никому.

И что все его тревожные попытки – что в августе прошлого года, когда искренний порыв помочь ребенку Агаты был оборван сухим отказом дочери, что более-менее реальный апрельский план, так и не воплощенный в жизнь, абсолютно бессмысленны.