Полина Елизарова – Собачий рай (страница 73)
В эту зиму Поляков все чаще хотел уснуть и больше не просыпаться.
Сны ему снились короткие и бесцветные.
Проснувшись в пустоте прохладной гостевой комнаты, он иногда вспоминал их обрывки – какие-то бродячие собаки, нападавшие на людей на пустыре; какие-то ампулы на кафельном полу, раздавленные чьими-то ногами.
А в самом начале марта вдруг приснилась Лена.
Она пришла к нему с едва округлившимся животиком – некрасивая и уже нежеланная.
Как и когда-то, она прятала глаза, только во сне она не стояла под козырьком кинотеатра, а сидела в изножье его кровати.
– Чего ты хочешь, Лена?
– Помоги, Рома. Я же ношу твоего брата или сестру.
– И как я должен тебе помочь?
– Не знаю, – теребила она на шее пластмассовые бусы. – Поговори с отцом, пусть даст хоть каких-то денег, у него же есть. Тогда я уеду.
– А почему ты сама не можешь с ним поговорить?
– Он настаивает, чтобы я сделала аборт.
– Так сделай, Лена. Не порть жизнь себе и не лезь в нашу семью. Мать болеет. Отец стал больше пить. Сделай, как он говорит, и уезжай.
Лена трясла кудрявой, с вытравленными пергидролью «перьями» головой:
– Я боюсь, Рома. Соседка говорит, у меня тогда не будет детей.
– На вот, возьми, – протягивал он ей слиток золота. – Уезжай. Сделай аборт.
Ленина тянущаяся к слитку рука вдруг стала прозрачной.
– Он тяжелый, – отвечала она, и следом за рукой вдруг вся стала прозрачной. – Меня, беременную, еще и посадят, он же краденый.
Ее очертания растворились в сером мареве комнаты.
Очнувшись, Поляков не испытал никаких эмоций.
Образ и слова Лены: почти забытая явь, смешанная с играми бессознательного, были ему так же безразличны, как и он сам внутри этих десятилетиями до кишок выворачивавших его нутро воспоминаний.
Он будто со стороны видел себя иным – юным, стоящим под козырьком кинотеатра во фланелевой рубашке, и, не чувствуя больше ничего, отмечал, как глуп был тот парень, согласившийся встретиться с любовницей отца.
Лена, бездумно променявшая его
Марта зимой захандрила: часто жаловалась на сердце, на скачущее давление и мигрень; впрочем, это не мешало ей ходить на работу и, пусть меньше, продолжать пить и часами трещать с подругами по мобильному.
Поляков чувствовал: она так же выдохлась, как и он.
Навестив Ваника, уже два дня лежавшего из-за болей в суставах в своей комнатенке в бане, и милостиво выдав ему таблетку трамадола, Поляков доехал до города.
Поставив машину на большой подземной парковке, походил по центральным кафе, поспрашивал у официантов и в конце концов нашел в одном из переулков недалеко от Гарибальди чудом уцелевшее интернет-кафе с допотопными компами и быстрым интернетом.
Перелопатив кучу сайтов, Поляков выяснил актуальную стоимость грамма золота и среднюю стоимость высокой чистоты камней – бриллиантов и изумрудов.
Идти в банк или ломбард он не мог – количество и ценность принесенного товара однозначно привлекли бы внимание. Можно было сдавать понемногу, с временными интервалами и в разных частях города, но он не мог себе представить, как он, офицер, генерал, подобно мелкому жулику, воровато озираясь по сторонам, вытаскивает из кармана камешки и распиленное на куски золото.
Проблему надо было решать разом.
Поляков не раз слышал от преферансистов Рената и Аркадия про «черный» интернет, где можно продать и купить все, что угодно: от наркотиков до рабов.
«И черт с ним, отдам за половину реальной стоимости, на домишко в теплых краях и даже на белоснежный кабриолет – любимую игрушку Алика, насмешливо упомянутую Вольдемаром, по которому этого бандита когда-то узнавал весь город, нам бы с Мартой хватило».
Впервые за долгие годы у него появился реальный план – оставалось только, не спалившись, воплотить его в жизнь.
Весь март под разными предлогами он уезжал в город дважды в неделю. Завел аккаунт с вымышленным именем и заходил в него из разных интернет-кафе, какие еще нашлись в городе, стараясь нигде подолгу не задерживаться.
В разных магазинах приобрел головные уборы: дешевую серую бейсболку с белым вышитым иероглифом, темную клетчатую кепку и грубой вязки шапку. Головные уборы он чередовал, стараясь не появляться в одних и тех же там, где уже побывал.
Наконец появился реальный покупатель.
Некто под ником «Барон» готов был купить слиток целиком и большую часть камней.
Платил он существенно ниже средней стоимости по рынку, зато готов был забрать все, кроме двух самых крупных алмазов, которые Поляков решил оставить себе на черный день.
«Если наследство твое не фуфло, – отвечал «Барон» «Пиковому валету» – под этим ником выходил в Сеть Поляков, – дам за все сто девяносто. В долларах».
«И как ты это проверишь?»
«Спец проверит. У меня ювелирное производство».
Полякова объяснение удовлетворило – неизвестный предприниматель мог по дешевке скупать на черном рынке хороший товар и в три конца возвращать себе деньги в эксклюзивных, на заказ, изделиях.
Договорились о встрече в первых числах апреля – покупатель написал, что должен собрать нужную сумму наличными, и дал адрес цеха: он располагался на окраине города, в цокольном этаже жилого дома.
Несмотря на кажущуюся открытость клиента, страх возможной подставы не отпускал – при передаче товара, прекрасно понимая, что он добыт нелегальным путем, «Барон» вполне мог его кинуть: применив физическую силу, банально отобрать драгоценности.
За два дня до встречи Поляков окончательно лишился сна.
Когда Марта уходила в спальню и засыпала, он просиживал до рассвета в своем кабинете, убивая время в разговорах с тем, у кого всегда находились для него душевные силы и время, – с Вольдемаром.
– Ты подставил меня. Искусил. Сломал мне жизнь, – вглядываясь в силуэт на стуле в углу, выдавливал из себя Поляков уже не раз говоренное.
– Бесстрашный трус (так его в сердцах назвала когда-то Марта), ты сломал ее сам, – кривляясь и копируя интонацию ее голоса, отвечал Вольдемар. – А то ты не знаешь, что на войне чаще всего гибнут те, кто, пытаясь прикрыть свой дикий страх, бездумно бросается на врага. Такие бегут в атаку первыми, – выспренно продолжал пиявочный.
– Ты молчал бы про войну, жалкий фраер… Когда наших ребят терзали в Чечне, ты прислуживал бандитам: чинил им унитазы и чистил стволы. А я бандитов, рискуя жизнью, ловил.
– Ну-ну… на тебе убийство и пособничество в коррупции, – усмехался прозрачный рот. – За представление к очередному званию ты сколько отвалил?
– Нисколько. Перед тем как выйти в отставку я просто помог коллеге – он строил дом, – стиснув зубы и едва сдерживаясь, чтобы не накинуться на тень с кулаками, отвечал Поляков.
– Ну да, ну да… И коллега твой поставил условие: получишь генерала, сразу свалишь на пенсию. Зря ты разбазарил на этих тварей всю наличность – платил бы им камушками. Зассал, да? Что, их искали обе стороны не один год?
– Сука ты. Из жалости я готов был спасти твою сраную жизнь.
– Еще расскажи мне, что я сам себя в СИЗО на решетке окна подвесил.
– Совпадение…
– Которое стоило тебе сраную тысячу долларов.
– Чушь! Чушь! – вскочил с места Поляков. – Ты искусил меня. Ты умолял меня. Ты убедил меня. Ты сломал меня, – беззвучно рыдал он.
– Какое же ты ссыкло, майор… У тебя было два варианта: сдать меня с барахлом и остаться честным ментом или рискнуть стать коммерсом – свалить из города куда-нибудь подальше и жить припеваючи. Время было такое, когда и невозможное стало возможным. А я бы вышел по УДО живехонький – и к тебе помощничком. Мы же и так с тобой что метель и вьюга – два лучших друга, а были бы еще и богаты.
– Ты искусил меня. Не богатством! – горячо шептал в полумраке кабинета Поляков. – Я пожалел тебя.
– Ну-ну. Ты даже баб своих не жалеешь.
– У меня нет баб. Я жену люблю.
– Что же ты ее все эти годы не лечил? Она спивается, болеет.
– Я тоже болею…
– Каково это ей – жить с человеком, которого она презирает? Сначала – ради дочери, потом уже по привычке. Думаешь, она тогда не поняла, что ты – упырь? Как и папашка твой, яблочко от яблони…
– Заткнись. Уходи. Я в плохой форме.