Полина Елизарова – Собачий рай (страница 52)

– Ему уже было все равно. Он не хотел, чтобы я оставался в доме. После смерти Марты он был не в себе, хотел, чтобы я совсем ушел. Но я не ушел. Я приходил и продолжал убирать за ним дерьмо.

– Зачем?

– Я был ему должен, потому и приехал сюда и остался у них работать. Один он совсем помешался – говорил с деревьями и, простите, по ночам ссал в угол. Я не мог его оставить одного, хотя он и был редкое дерьмо. А дочь ихняя сбежала сразу после похорон и больше не появлялась.

– Кто у вас остался в С-ре?

– Никого.

– А в Армении?

– Я не живу в Армении с пятнадцати лет.

– Вы тоже, как и Марта, сирота?

– Нет. Я просто не живу в Армении.

– Давно вы знакомы с гражданкой Белоруссии Анной Молочко?

– Она больше года моя любовница. Что смотрите так? Это я сейчас расхворался. – Ваник, устав стоять в полусогнутом положении, наконец присел на табуретку, стоявшую поодаль у стены. – Она заботится обо мне. А до этого я за копейки убирал чужое дерьмо.

– Вы дружили с покойным?

– Дружили? – скривился его рот. – Нет. Он ни с кем не дружил. А я выполнял работу. За деньги. Грязную и тяжелую. Вот и расхворался.

– Убирали за ними дерьмо, – понимающе кивнула Самоварова.

– Так вы заплатите мне за последний месяц? – Ваник, держась одной рукой за поясницу, а другой – за стену, привстал, всем своим видом показывая, что диалог окончен.

Вытащив из сумки и отдав «адъютанту» уже в дверях двадцать тысяч, Самоварова, оказавшись к нему совсем близко, пристально глядя на него в упор, спросила:

– Вы знакомы с Владимиром Ивановичем Ивановым?

Ваник, схватившийся за ручку двери, потянул ее на себя.

– С Ивановым? – переспросил он и воровато выглянул на площадку. – У нас Ивановых полстраны. Не помню. Не приходите больше! – распахнул он перед ней дверь. – Вы же видите, я плохо себя чувствую.

– Оставьте мне на всякий случай свой личный номер.

– Давайте лучше вы свой. Мне каждый день по сто раз звонят мошенники, мне тяжело вставать и отвечать по пустякам, рот разжимать лишний раз тяжело. Если вспомню что, сообщу. Но мне нечего вспоминать.

– Сережа, – пользуясь тем, что вечно занятый Никитин сразу ответил на звонок, заверещала Самоварова, – по делам Полякова в С-ре мог проходить некий Иванов Владимир Иванович. А также он мог работать с ним в УГРО или в миграционке. Выясни, пожалуйста. А еще неплохо бы подробную справку по этому Ванику, что жил у Поляковых. Он мутный какой-то и явно что-то знает. Пока он в статусе подозреваемого и сидит под подпиской о невыезде.

– Ты где сегодня будешь ближе к вечеру?

– На даче с вождем краснокожих. Где мне еще быть?

– Что, твоя так и не появилась?

– Нет. Даже не пишет.

– Понятно. Могу заехать в районе семи, если доктор, конечно, не против, – судя по голосу, Никитин был чем-то расстроен.

– Доктор в городе. Заезжай.

В ожидании такси Самоварова, не любившая стоять без дела, начала прохаживаться вдоль автобусной остановки.

Вдыхая в себя июнь, щекотавший ноздри реявшим над головами прохожих тополиным пухом, обдававший приятным теплым ветерком, она вновь размышляла о том, как в считаные дни меняется привычный уклад.

Со всех сторон сплошные «непонятки», как выразился бы ее зять Олег.

Анька подозрительно долго дулась, обычно ее вредности хватало на пару дней, а после она под тем или иным предлогом выходила на связь.

Регина тоже не объявлялась, и было неизвестно, когда она собирается забрать ребенка. Ваник очевидно лгал – не только его манера общения, но и ее интуиция говорили о том, что знал он о покойном многое, если не все…

Никитин, привыкший решать дела по телефону и давно не искавший с ней личных встреч, вдруг, попирая приличия, зачастил на дачу чужого для него человека.

Поднявшийся порыв ветра чуть задрал ее юбку, обнажив маленький и глубокий, чуть ниже коленки, шрам.

Ей было всего двенадцать, когда, лазая с подружками по чердакам окрестных пятиэтажек, она напоролась на гвоздь, торчавший из шаткой лестницы.

В тот день она впервые увидела много крови, потоки которой не получалось остановить ни листьями подорожника, откуда-то появившимися у одной из испуганных подруг, ни носовыми платками.

А дома было много криков – мать, стремясь воспитать дочку сильной, привычно не пожалела, а провела «работу над ошибками», не забыв подчеркнуть, что на чердаках могут прятаться не только холерные крысы и бешеные голуби, но и нездоровые мужчины.

Юная Варя, засыпая с забинтованной ногой, все думала о том, кто же они такие, эти нездоровые мужчины, как выглядят, а главное – в чем именно заключается их нездоровье и, как следствие, опасность для школьниц.

Не успела рана зажить, как, в компании все тех же подружек, она встретила в кустах за школой того, кто, наблюдая за ними и не приближаясь, расстегнул ширинку своих темно-синих джинсов.

Он вроде был еще не стар и не страшен на вид, но что-то в его пугливых и вместе с тем назойливых, уверенных, укрытых кустами движениях вызвало в ней не столько страх, сколько гадливость.

У одной из девочек, Люды Малаховой, случилась истерика, и Варя долго раздумывала о том, что мать-то права и в этом мире есть нечто плохое, некая темная сторона, которую производит своими действиями разумный человек, а не больные, лишенные моральных понятий крысы.

В старших классах она прятала шрам под длинными юбками, а когда ее первый, неопытный, но ласковый любовник-студент попросил рассказать, откуда он взялся, она, вспомнив холод в глазах матери и холод консервной банки на синяке под шрамом, глупо расплакалась.

Этот шрам целовал полковник душным августовским вечером в первый год их служебного романа, о его происхождении расспрашивали почти все врачи, проводившие подробный осмотр ее тела.

– Надежда Романовна, – набрав номер, сделала она знак рукой подъехавшему таксисту, – есть ли возможность сегодня, в ближайшее время попасть в дом? Наверняка у охраны есть запасные ключи. Нет? Пришлете водителя? Во сколько его ждать? Отлично. И спасибо за доверие.

Наташа и Жора все еще сидели в саду. У каждого в руках был деревянный планшет с прикрепленным к нему листом.

Урок – поняла она, улыбаясь, – все-таки состоялся.

– Ну что, молодые люди, вы тут надолго?

Подойдя, Самоварова первым делом взглянула на Жорин рисунок.

На нем простым карандашом была набросана огромная бабочка, вокруг – штришками-зарисовками трава и кусты.

– А бес его знает, – не отрывая карандаш от рисунка, даже не взглянул на нее сосредоточенный на своем занятии мальчик.

– Не говори так! – сама от себя не ожидая, повысила голос Варвара Сергеевна.

Наташа глянула удивленно.

– Что за наезд? – Нарочито, явно пытаясь рассмешить Наташу, Жора округлил глаза.

– Не надо так говорить, – уже мягче сказала Самоварова.

– Пока вас не было, к нам молочница местная приходила, – усмехнулась Наташа. – Жора спросил, может ли она сделать йогурт из папайи, а она ответила: «А бес его знает».

– Ясно. Думаю, воспитанным творческим людям лучше избегать подобных выражений, – выкрутилась Варвара Сергеевна.

Покинув детей и направившись в дом к Ларисе, она с неприятным чувством подумала о том, что раньше ее, состоявшую на службе у логики, не волновали простонародные поверья и страшилки.

Теперь же, гоня от себя нечто иррациональное, серое, удушливое, она чувствовала, что бес притаился где-то рядом.

«Это все Тушинский, – успокаивала она себя. – Он раз пять повторил это слово. А Ваник столько же раз подчеркнул про “дерьмо”».

– Чаю хочешь?

Соседка перебирала в пластиковом контейнере специи и приправы.

– Нет, спасибо.

– Ну смотри, – едва улыбнувшись, Лариса сгребла со стола и выбросила в стоявшее рядом ведро надорванные пустые пачки.

В ее лице и движениях что-то изменилось.