Полина Елизарова – Собачий рай (страница 40)

Отставной майор сложил трубочкой мясистые губы и почесал до неприличия всклокоченную седую макушку.

– Сложно сказать. Он не любил жаловаться, но, помню, язва у него была. На службе, как и все, питался кофе да сигаретами. Как-то раз я встретил его жену, Марту, в магазине, она покупала геркулес. – Одутловатое лицо расплылось в задумчивой и пошловатой, будто пририсованной красным маркером на сдутый мяч улыбке. – Она яркая баба была, солнечная, разговорчивая, а Ромка напротив: то сдержанный, то гневливый, так что глаза из орбит вылезали, одним словом, язвенник. Увидела меня, подошла и говорит: «Ники, ты напоминал бы моему пообедать. У вас же рядом кафе недорогое. Я вот кашу ему, когда удается, по утрам впихну, но знаю, что он целый день на службе не ест. Приходит по ночам и давай всухомятку со сковородки наворачивать. Разве это дело при его язве?»

– Вы с Поляковым работали в следственном отделе?

– Да. – Он снова сложил губы трубочкой и задумался. – Но вы же помните, надеюсь, девяностые… Сами-то ковидом болели?

– Болела. Но помню пока и двухтысячные, и даже свой год рождения.

Никодим пропустил ее шутку мимо ушей:

– Людей не хватало, текучка кадров… Мы и работу оперов выполняли, часто сами выезжали на место преступления. Это сейчас все по протоколу, а тогда…

Отзеркаливая собеседника, она сложила губы трубочкой и, не давая ему пуститься в пространные воспоминания, решила брать наскоком:

– Что-нибудь особо интересное, связанное с Романом, можете вспомнить?

– Ну конечно… Башка же с возрастом как работает: что было давно – помню как вчера, а что вчера – так напрягать башку-то надо! – На экране, должно быть от беззвучного смеха, затряслась всклокоченная голова. – Хорошо помню дело, из-за которого он бросил криминалистику и перешел в миграционку.

– Громкое дело об убийстве местного авторитета?

– Оно-оно, – закивал Никодим и тут же, содрогаясь всем телом, закашлялся.

– У нас осведомитель был, – вытерев рот бумажной салфеткой и несколько раз утробным рыком прочистив, не стесняясь собеседницы, горло, продолжал он. – Вольдемар пиявочный. Так, не блатной, скорее фраер.

– Откуда взялся?

– Ромка горемыку какого-то, фельдшера, спас от тюрьмы, не дал спихнуть на него один висяк. Он их и познакомил. Вольдемар, вхожий в местный криминальный мир, иногда, черт уже вспомнит почему, постукивал – кто, что, почем, зачем… Сами знаете, против их системы наша тогда в поклоне приседала, почти все вышестоящее начальство было замазано криминальными деньгами. А Ромка идеалист был. Систему в одиночку он побеждать, конечно, не собирался, но работал на совесть, по справедливости, за что его особо не любили, но уважали. И даже наши замазанные.

– Похвально. А с тем убийством что?

– Ромка в тот вечер дежурил, оперов на месте не было – кто уволился, кто в больничке, кто еще где… Голодно было, работали по пятнадцать часов, а толку-то? Может, вы мне сейчас ответите? Министры не отвечают, депутаты не отвечают, жены два раза уходили… Все здоровье свое еще тогда растерял. Может, вы знаете зачем?!

– Вы служили Родине, – не обращая внимания на его истерику, спокойно ответила Самоварова. – Мы служили, – добавила она. – Пожалуйста, вспомните тот вечер.

– Роме позвонил Вольдемар и сообщил, что в доме Алика стрельба. Рома пытался связаться со мной, но у меня жена рожала в тот вечер. Вот он и поехал один, даже начальство не предупредил. Грохнули тогда Алика и с ним – молодую прокуроршу, которую к нам за пару недель до того из столицы прислали. Говорили, баба она принципиальная, да только вот неясно, как она мертвой и голой возле Алика оказалась.

– Она была знакома с Поляковым?

– Конечно. И со мной. Ходила, волчица, допрашивала нас. Типа, под Алика и копала. Красивая была, но больно надменная… И видите, каков поворот сюжета! – Никодим приблизил лицо к камере.

Варвара Сергеевна рефлекторно отодвинулась от экрана и вжалась в спинку плетеного кресла.

– Вы уверены, что прокурорша была любовницей Алика?

Охваченный нахлынувшими воспоминаниями, Тушинский часто задышал:

– Баба голая рядом с голым мужиком на полу возле разобранной кровати – это как, а?! – воодушевленно гаркнул он. – Позагорать под люстрой легли, вы думаете?

– Вы читали протокол осмотра? – перебила Самоварова.

– Рапорт Полякова читал.

– И что в нем было?

– Что я сейчас сказал, то и было… А на Рому тогда начальство насело. До приезда полковника нашего с группой он один находился в доме Алика минут десять-пятнадцать. Вот за эти минуты они ему столько крови выпили, что врагу не пожелаешь. Но он держался как мог.

– А что они от него хотели? – пересилив себя и приблизившись к пастозной, розоватой ряхе на мониторе, вкрадчиво спросила Самоварова.

– Что хотели? Вроде пропало что-то ценное в доме Радищева, и кто-то из блатных насел на начальство. А потом стали поговаривать, что весь сыр-бор из-за прокурорши. Муж у нее был столичный чиновник. Мне, как вы понимаете, никто подробно не докладывал.

– Поляков делился с вами своими соображениями?

– Нет… Он рассказал мне, что было в рапорте, своими словами. Как позвонил Вольдемар, как он сразу же выехал к Алику. Дело в том, что на криминального авторитета уже не раз покушались. Но в тот вечер бойцы из его охраны были в другом месте. Возможно, Алик, чтобы не светить замужнюю прокуроршу, сам их отпустил.

– Почему в доме оказался этот Вольдемар?

– Не помню. Вроде полдня чинил проводку в цоколе, выпил водки и там же, в цоколе, уснул. Про него все забыли. А проснулся вроде как от выстрелов.

Устав от многочисленных, несвойственных даже бывшему менту «вроде», Самоварова спросила в лоб:

– А убил их кто?

– Конь в пальто! Заказ был, ясно дело. Вольдемара вскоре задержали, вроде еще кого-то из ближнего окружения Алика.

– Осудили кого-то?

– Не помню, голуба. Разве в те годы это было важно? «Умер дед Максим, да и хер с ним» [7]. На место Алика пришел другой, из его же шайки, только моложе. Бизнесменом знатным стал. Но и его вроде грохнули лет через пять. Обычный сериал тех лет.

– А где был Вольдемар, когда приехал Поляков?

– Съебался.

– Странно. Сам сообщил и сбежал?

– Именно. Зассал. Понять-то его можно.

– А оружие?

– Там же, в доме, «калаш» якобы из давнишнего розыска нашли.

– Отпечатки-то были?

– Милая моя… Вы архивные документы, если хоть что-то уцелело, достаньте да сами протоколы почитайте, – кисло усмехнулся Никодим. – Я давно не в форме, а напрягать башку тяжело.

– Понимаю… Полковник, кому непосредственно вы с Поляковым подчинялись, много лет назад умер. Генерал, стоявший над ним, – тоже. Я прошу вас вспомнить все, что было связано с этим делом, а также с Поляковым, – продолжала напирать Самоварова.

Времени оставалось немного – скоро должны были прийти доктор с Жорой, и она стремилась закончить эту тяжелую конференцию до их появления.

Тушинский снова сложил губы трубочкой.

– Написав рапорт, Роман вскоре попал с язвой в больницу. Отлежал недели три, а как вышел, исчез на месяц-другой. Вроде уехал на спецоперацию, а потом и вовсе пропал. Когда мы позже встретились, сказал, что получил должность в миграционной службе – работа кабинетная, без риска и нервов. Места там были блатные, ему явно кто-то помог – что показалось мне странным, Рома же был дюже правильным. Вскоре он стал подполковником, затем – полковником. Мы почти перестали общаться. Марта любила собирать застолья, меня в первые годы после его ухода приглашали по старой памяти. О работе Роман говорил сдержанно и мало, систему, как и прежде, корил, а о моих делах слушал уже без интереса.

– Он закончил университет. Почему, как думаете, он пошел работать в систему?

Мясистые губы Никодима, надвинувшись на Самоварову, казалось, вот-вот вылезут из экрана.

– Назло. Он прямо не говорил, но в городе много судачили о том, что отца его грохнули при невыясненных обстоятельствах. Вроде как из-за стройматериалов, которые он в военчасти с начальником этой части подворовывал. Дело тогда замяли за недостаточностью улик.

– Как умер отец Полякова?

– Нашли на территории части, вроде бы Девятого мая, с проломленным черепом. Экспертиза и свидетели показали: он был сильно пьян. Пытались оформить так, что сам, мол, упал… Но многие были уверены: ему помогли. Ромка рассказывал, что тогда уже жил отдельно, с отцом контактировал мало. А вскоре после этого происшествия уехал в Ленинград, учиться в Академию МВД.

– Думаете, ваш коллега хотел восстановить справедливость?

– Не думаю! – отрезал Тушинский. – Но он любил делать назло. С отцом у него были, как он, подвыпив, признался, сложные отношения. Осталось в памяти, что он его презирал. Ромка пришел в органы воинственным идеалистом – он скорее хотел хоть какой-то справедливости в расшатанной системе, а не посадить возможного убийцу папаши. Кстати, не исключено, что прапор действительно сам размозжил себе череп. Мужик он, по слухам, был резкий, ходок и выпить не дурак. Не любили его люди. За глаза называли «дебилом».

– Так вы что, давно знали эту семью?

– Мы учились с Ромкой в одной школе. Я на два класса старше. Его по школе почти не помню, зато папашу его, он с нашим директором приятельствовал, все знали – он любил цепляться с разговорами к курящим за углом парням и на девок-старшеклассниц пялился.