Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 57)
Она?! Стало и неловко, и приятно одновременно.
Ну она, конечно, не профессор же будет с меня штаны снимать…
И кто б поверил, что у меня с ней секс-то был всего один-единственный раз?!
Чей это дом?
Ведь тут отец ее живет, а она, горе мое, счастье мое, до сих пор об этом не знает!
И куда она делась? Может, сидит где-то у апрельского костра и думает, что делать, как жить дальше.
А мне и думать больше не надо, а то вон до чего уже додумался…
Под трюмо я заметил железный горшок.
Ее, наверное, детский.
Вот так она берет и знаки мне везде, где можно, оставляет, и глупо и трогательно аж до дрожи…
Я осторожно достал горшок, внимательно рассмотрел желтую крышечку с облупившейся вокруг ручки краской и, стараясь быть как можно тише, сделал то, о чем давно просил мой организм. Ну в самом-то деле, не у бабки же спрашивать, где тут можно пописать!
Теперь осталось только найти свои штаны.
Профессора я в силу недавно услышанного теперь презирал не меньше, чем он меня, но вот перед Алисиным отцом в одних трусах и майке было бы как-то уж совсем несолидно нарисоваться.
Искать долго не пришлось, джинсы висели на кресле, еще чуть влажном после зимы, с выцветшими цветами на коричнево-бордовой обивке. Старую мебель ведь любят из городских квартир на дачу свозить. Может, когда она была маленькой, то любила, свернувшись калачиком, смотреть «Спокойной ночи, малыши» именно в этом кресле, и поэтому его поставили в эту, ее комнату.
Я даже и не сомневался в том, что это Алисина комната!
На полочке трюмо я разглядел колоду пухлых старых карт, пустые флакончики духов, не помню, как они называются, но у моей мамы тоже такие были когда-то, одни ландышем пахли, а другие, глубокие, густо-желтые, – чем-то терпким, восточным.
Если б это была не ее комната, весь этот хлам давно бы снесли на помойку, а для нее это не хлам, это часть ее самой – ну что я, Лису, что ли, не знаю!
Пока я натягивал джинсы, на лбу образовалась испарина, но, несмотря на это, теперь я был наполнен какой-то упрямой, жестокой энергией, пружиной сидевшей внутри меня. Я не отдавал себе отчета в том, что именно хочу сейчас сделать, нежданным гостем вмешавшись в диалог этих двоих, продолжавших шуметь за стенкой, но я понимал, что тем, кем рисовал меня все это время чертов профессор, я просто не имею права оставаться в глазах ее отца!
Сейчас меня мало интересовало, как же так получилось, что он жив и живет (исходя из того, что я услышал, живет тайком в этом доме!), меня намного больше беспокоило то, как она, рано или поздно появившись здесь (а то, что она где-то рядом, я чувствовал нутром!), справится с этим новым знанием.
Отчасти профессор был прав, но он преследовал какую-то свою, неясную мне пока что цель, и она, я это точно знал, была дурна!
– Саша! Машина – под окнами, да не тяни ты, не время сейчас отношения выяснять! Если в тебе хоть что-то уцелело от здравого, разумного, если ты действительно так сильно любишь ее, пойми: она сейчас и так в жутком стрессе из-за этого полудурка! Да, моя ошибка, я проморгал, не спорю, но никому от этого не легче, а если ты будешь упорствовать так слепо, ты просто отшвырнешь ее обратно в то растительное состояние, из которого я еле-еле ее вытащил! Прости, что говорю тебе это, но ты сейчас не можешь себя оценивать объективно, увидеть тебя и чужому-то человеку – шок, а она твоя дочь!
– А вы не подумали о том, что в сложившейся ситуации шок был бы для нее существенно лучше, чем продолжать так жить, каждый день мучаясь от нестерпимого чувства вины?
Я стоял в дверях полутемной комнаты.
В комнате, как я и предполагал, находились только эти двое.
Занавески на окнах были почти наглухо задернуты, а сигаретный дым, густой, смрадный, щипал глаза.
Так что, когда я попал сюда, тихо отворив дверь, я сначала заметил только профессора, стоявшего лицом к собеседнику, а к входной двери – спиной.
От неожиданности профессор чуть вздрогнул, обернулся, но, лишь на секунду растерявшись, мигом собрался и тут же перешел на повышенный тон:
– Молодой человек, а вас кто сюда приглашал?!
«Вали отсюда, ублюдок, и чтоб я тебя больше никогда не видел!» – вот что он хотел сказать на самом деле.
Но не сказал.
Ну что ж, воспитание превыше всего!
Так что пока поиграем по его правилам…
Я откашлялся, да уж, накурили здесь знатно!
Меня серьезно подташнивало.
– По всей видимости, та, кому принадлежит эта дача… – я постарался сказать это громко и четко, но слова, как будто бы какой-то лентой выползавшие изнутри, казались мне самому металлическими, как у робота. – Ну, та, кого вы имеете в виду, не совсем адекватна в настоящий момент и…
– Коля, заткнись и отойди, будь любезен!
Под нажимом руки в толстом вязаном свитере профессор все же чуть сдвинулся в сторону.
О боже…
На меня смотрело чудовище, самое настоящее чудовище из фильмов. Половины лица у него просто не было, вместо нее была какая-то бугристая, рубцеватая поверхность красноватого цвета. На второй половине, которая еще была похожа на человеческое, был единственный глаз под набрякшим веком.
Сначала я подумал, что это карлик, потому что голова его была где-то на уровне груди невысокого профессора. Но недюжинная сила, с которой эта рука продолжала толкать профессора в бок, все же заставила того сдаться и отойти на полметра вправо, и я увидел, что этот человек, сидящий в инвалидном кресле, лишен обеих ног…
Я попытался сглотнуть рвотный позыв.
«Чудовище Франкенштейна», – как-то вырвалось у Алисы.
Да, это было тогда на ферме, когда все думали, что мы совокупляемся, как собаки, а мы лежали и сплетали в невесомое кружево наши сущности, наши души. И ее мечущаяся, не находящая покоя душа все это время что-то такое знала, что-то такое чувствовала… Откуда же у нее еще могло взяться такое определение по отношению к себе, да, возможно, где-то чуть подлатанной, чего-то там переделавшей, но совершенно здоровой, красивой женщине?!
Не разумом, а чем-то глубинным, абсолютным, не требующим доказательств, она все эти два года знала: внутри этой жути, живущей в ней, что-то не так, и отпустить это невозможно, потому что это не прошлое!
Ведь, смирившись с прошлым, возможно с болью, но все же обрести покой…
Но покоя не было, и каждой своей артерией, всеми ноющими детскими шишками, которые ей папа когда-то мазал йодом, чувствовала: это где-то существует, эта незавершенность, нарушение цикла, втыкающая ежедневно, ежечасно в ее измученное тело острые ножи…
Поначалу у меня появилась к нему дикая злость.
Вот оно что удумал, сволочь!
Типа девке лучше без отца-инвалида, а давайте-ка пристроим ее к престарелому фанатику, нехай себе экспериментирует над ней за харчи!
Я уже открыл было рот, не обращая внимания на доктора, вертевшего головой на своей жилистой шее и что-то раздраженно говорившего, и направился прямо к инвалидному креслу, преодолевая физическое отвращение к увиденному, но нет! Он смотрел мне прямо в глаза, он не прятался, нет, он опять, в десятый раз, сказал Коле, чтобы тот ушел или заткнулся, он-то как раз таки был готов ответить на все мои вопросы!
Загнанный в угол, истерзанный, но так и не сломленный до конца человек-зверь смотрел на меня единственным глазом. Затем сглотнул, подумал что-то про себя (а я ведь для него такое же необычное явление, как и он для меня!) и наконец бросил коротко:
– Кто ты?
– Платон.
«Боже! Помоги мне! Алиса ведь как-то раз называла его отчество, когда рассказывала мне, как его в школу вызывали за драку в туалете… Вячеславович? Петрович? Нет, не то…»
Да, сейчас совсем не момент для формальностей, но все же мне почему-то очень захотелось мигом перечеркнуть все то, что ему тут успели внушить обо мне.
Он – отец.
Отец той, которую люблю, да люблю, и все это нагромождение мыслей и эмоций вокруг нее вдруг отвалилось от меня, от нового, оставив вот только это, одно-единственное верное слово!
И как бы он ни выглядел, кем бы он ни был, мне правильней будет ему понравиться, зачем – не знаю, но ведь это так правильно…
«Простое, простое русское имя, так еще во времена наших бабушек-дедушек любили называть, есть, есть, вот оно, почти… точно – Захар!»
– Александр Захарович! Я хочу сказать вам, что…
– Ну а мне ты для начала ничего не хочешь сказать? – Профессор и не собирался так просто сдаваться.
Он до сих пор оставался совершенно уверенным в том, что здесь только он может дирижировать оркестром.
– Вам – не хочу!
«Сейчас не время для пустых слов, ну, ну, лаконичней, Платон, ты не с бабами в клубе!»
– Вам мне нечего сказать, вы мне – никто, а с Александром Захаровичем…