Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 51)
Что бы он ни придумал теперь, как бы ни менял свое внешнее ко мне отношение, наша связь навсегда останется для меня не тем взрывным, болезненным сексом, что сблизил нас поначалу, не чувством защищенности, которое профессор давал мне долгое время, не милыми пикировками за совместными завтраками, не трогательной заботой о здоровье друг друга, а давящим ошейником на шее.
Любовь не подразумевает капканов, она не может шептать на ушко варианты хитроумных манипуляций.
Любовь – это когда твое собственное «я» становится ровно в два раза больше, принимая в себя «я» другого человека.
Любовь – это когда мысли и чувства другого человека порой важнее его реальных действий.
Ведь действия как слова: среди сотен наших действий правильных, тех, что идут от порыва сердца, от истинного желания, очень, очень мало…
Жить с кем-то вообще сложно, и все это очень важно: вовремя смолчать, к месту сказать, напомнить или забыть, укутать пледом и вспомнить про таблетку, но все это немножко не про это…
И профессор это прекрасно понимает.
А это значит, что у него есть план.
В противном случае он давно бы уже указал мне на дверь.
Ада звонит почти каждый день, но после того, как она озвучила мне свою категоричную позицию о моих отношениях с Платоном, я не чувствовала к Аде ничего, кроме печальной пустоты.
Да я и не надеялась на то, что все это ей должно понравиться, я не предполагала каких-то конкретных вспомогательных действий с ее стороны, но, если честно, я была уверена в том, что она внимательно меня выслушает, пропустит мою проблему через себя и попытается помочь хотя бы советом!
А теперь вот я снова «одна в поле воин».
Но разница между тем одиночеством, в котором я оказалась после аварии, и этим, новым, – огромна.
Сегодня внутри меня есть свет, какого не было раньше!
Он зародился на кончиках пальцев Платона, держащих меня за плечи, он набирал свою силу в наших взглядах, стремился вырываться наружу из нежных красок утреннего неба на Кипре, бушевал в шуме прибоя и, вспыхнув в ту самую ночь, озарил всю мою жизнь!
И вдруг я поняла: если я завтра умру, то покину этот мир с блаженной улыбкой на лице, а не с гримасой отчаянья и боли, как было бы еще каких-то полгода назад.
51
Болт я свинтил еще вчера, перед вечерним обходом.
Сначала хотел было выкинуть его в окно или в мусорный бак, но потом подумал: могут найти, догадаться и проверять еще все здесь начнут. Короче говоря, я тайком подсунул его Маше в сумочку. Она рассеянная стала в последнее время, я это вижу… Туговато ей без меня, но это ничего, она привыкнет, она справится. И мать у нее хорошая, хваткая женщина, недаром бухгалтерша. Поначалу, конечно, будет тяжеловато, но потом они смогут, они должны поставить на ноги Елисея, ну куда ж они денутся, жизнь же должна продолжаться!
Жизнь – спичка, любовь – пламя.
Не моя мысль, ведь сказано что-то подобное было тысячи и тысячи раз до меня, но все истинное, вымученное живет как раз таки вот в таких банальностях…
Сколько горит спичка, столько и длится жизнь, все до – это подготовка, все после – пустая трата времени в надежде, что где-то там еще, быть может, уготованы для нас бесчисленные спички. А я все равно хочу вытащить эту, свою, после этой я не хочу никакой другой, да и не было никогда никакой другой, мне только эта нужна, моя, но как же она быстро сгорает, боже, как быстро!
А ведь она пыталась тогда, в ту ночь на море, уйти и все оборвать, не дать до конца разжечься и вспыхнуть, а ведь она всегда знала, что это бесполезно – куда-то бежать, а пытался бы я бежать – она бы меня догнала, какая разница?!
Я и она – одна и та же душа, трепещущая, сомневающаяся и так дико, неистово истосковавшаяся по любви.
А спичка-то наша ведь до сих пор не погасла, нет…
И вот, пока она догорает, я должен в ее всепрощающем пламени совершить единственное, что может нас спасти, что может оправдать наши никчемные жизни: уйти в это пламя, уйти, чтобы остаться с ней навсегда…
Шаг, переходящий в падение.
И он совсем небольшой, этот шаг.
Я возьму ее в свои руки, она же будет спиной к ветру, она и не поймет, что я задумал, всего один миг, а потом мы будем летать.
Вечно.
Только с ней одной.
Я знаю, как они это называют: маниакально-депрессивный психоз. Пусть так, определяйте меня как хотите, я совсем не в обиде за то, что вы пишете в наших больничных историях. Большая часть ваших пациентов – счастливцы, которым сам Он улыбнулся и в темечко поцеловал, а вам же просто мусор, который останется после нас в виде тела, убирать хлопотно, вот вы и придумали, что будто это грех большой – добровольно отправиться к Нему, а я-то ведь уже давно с Ним, и это она меня к нему привела…
Да, теперь я вспомнил…
Теперь я вспомнил все с самого начала!
Она стояла возле клуба в строгом черном платье прямо под вывеской «Крылья» и громко смеялась над тем, что рассказывала насквозь фальшивая, с жеманными манерами Ада, о которой я потом столько всего слышал, но с тех пор так больше ее и не видел.
Потом наши взгляды встретились, и она кинула в меня, не думая, не сомневаясь, всю свою обреченность, всю свою усталость и тоску, всю свою жажду вспыхнуть и понять, отчаянно и более уже не сомневаясь, понять именно то, что мы с ней на двоих узнали, не где-то, а здесь, на этой земле!
И я зачем-то, даже не успев подумать, уже тогда слепой и счастливый в своем неведении, это поймал.
И это, захваченное с тех пор в мой невод, сотканный из моих снов о ней, моих почти что всегда размытых, смазанных, как случайно получившийся гениальный кадр, грез о ней, моих несмелых, глубоко тайных надежд, моих падений, моих побед, – лишь одно это всегда, а теперь особенно ярко озаряло всю мою короткую, длинную, серую, заляпанную нелепыми пятнами жизнь…
Лиса, ты сейчас так близко, что я слышу, как ты дышишь вместе со мной. Я знаю, что ты опять ничего не ела с самого утра, вот и я сегодня размял и затолкал ложкой овсянку в раковину, пусть они думают, что я ем, ведь именно эти действия они каждый божий день заносят в мою историю болезни.
А еще они любят мерить давление и пульс, расспрашивать о том, что мне снилось, заглядывать в зрачки и демонстрировать мне свое превосходство. Пусть так, я не в обиде на них, я совсем не в обиде на Машу и на свою тещу. Интересно, какое же количество раз она успела бросить: «Я так и знала!..»
Я тоже так и знал, всегда знал, что ты появишься и спасешь меня, что ты откроешь передо мной эту самую дверцу в невесомость, в пустоту, которую ты до самой последней молекулы заполнила смыслом…
Уйти, чтобы остаться с тобой, чтобы обладать и принадлежать одновременно. Уйти, чтобы вернуться к тебе в любом обличье, в любом образе… да пусть хоть тем самым серым столбом напротив, на котором сейчас сидит птичка, она вольна улететь в любой момент, но она не сделает этого, потому что они сейчас – одно целое.
Лиса, никто пока не заметил, что я вытащил болт с балконной двери, и не заметит еще как минимум до самого утра, часов в семь уборщица начнет начищать коридор, а я очень устал, мне просто не хватит сейчас сил, чтобы бесшумно открыть эту дверь, так похожую на дверь последнего вагона поезда.
Я пойду полежу немного, ведь времени до утра еще навалом, я промотаю еще раз все то, что было, все то, что еще когда-то будет, я полежу немного и вернусь сюда опять, ты же дашь мне знак, когда будет пора…
Все, что я хочу сейчас знать, – это какой же будет последняя строчка в этой истории. Не медли больше, допиши ее сегодня.
Я подожду немного, ты только не затягивай.
52
Я открыла глаза и поняла: если сегодня от него не будет хоть какой-то весточки, какого-то знака, я сойду с ума.
Я просто не доживу до конца дня.
Он давно уже не звонит и не пишет сам.
И к этому я как-то, но привыкла.
Но все это время, после того как я появилась у него в больнице и умоляющим голосом просила «не пропадать», он нехотя, наверное из вежливости, хотя бы отвечал на мои сообщения.
Не сразу и очень коротко, но отвечал.
И не гнал меня в шею, когда я приходила.
А тут – ничего…
Второй день – ничего.
А вдруг они там вообще его убивают, эти, в белых халатах, уж мне-то не знать, как они любят ставить эксперименты над людьми!
Внезапно я стала в этом на сто процентов уверена.
Я вскочила, отбросив одеяло на пол.
Пока я тут бухаю и сплю, его методично уничтожают!
Жуть… Липкая гадкая жуть…
Сомнений больше не было: их подговорил или подкупил Николай Валерьевич, чтобы избавиться от этой ситуации!
Нет человека – нет проблемы.
Вот так просто, и все.
Он может, он все может…