Полина Елизарова – Последней главы не будет (страница 5)
Она ведь, сука, не хочет вальс для бабушек разучивать, она тут латину танцует!
А еще она беспрерывно смеялась, как девушка на выданье, и этот искусственный смех бесил меня куда больше, чем ее водитель с лицом дебила, бегающий за ней по клубу с сумками одежды для йоги, тренажеров и танцев.
Вероники было всегда слишком много. Какая-то кипучая, неуемная энергия, не находящая себе применения в других местах, оседала вся здесь, в клубе, аккумулируясь в том небольшом пространстве, которое хоть как-то сохранялось между нами.
Но Вероника Андреевна была одной из самых «сладких» клиенток, она проводила в клубе все дни, за исключением тех двух, в которые у меня был выходной.
Гребаный случай, какая преданность!
После того как сет был закончен, я еще долго стоял под душем, чтобы смыть с себя приторный запах ее духов.
Сдавая бледным, едва стоящим от усталости девушкам на рецепции свою пропускную карточку, я вдруг услышал за спиной:
– Тебе дело Селезневской, наверное, надо?
Сначала я даже и не понял, о чем речь. В голове стучали только два слова: «жрать» и «спать».
Я обернулся, Гриша с кривой улыбкой смотрел на меня выжидающе. Какие-то глаза у него стали не такие, будто болит у него что!
– Не понял?
– Ну, Алиса Селезневская, она же типа к тебе теперь записывается…
Гриша скосился на девушек, но те уже спешно собирали свои сумки и не слушали нас.
– А… давай завтра обсудим!
У нас же здесь все не просто.
На каждого клиента заводится отдельная папочка, в которую мы обязаны скрупулезно вкладывать записи об их успехах. Они, правда, на фиг никому не нужны, эти папочки, потому что вышестоящей инстанции, которая их изучает, нет и быть не может. Но понты здесь превыше всего.
В общем, так: пока ты ведешь клиента, ты, и только ты, ведешь и его папочку. Если клиент переходит к другому преподавателю (это случается, но не часто), то коллега обязан передать тебе личное дело клиента, которое запирается на ключик в шкафчик с такими же вот папочками. Если вдуматься – полный бред…
Я понял: папочка – лишь повод, чтобы поговорить о случившемся. Но говорить мне было нечего, а что там произошло у них на самом деле между собой – так мне это, повторюсь, вообще не интересно!
Мы вышли на улицу.
Гриша закурил и встал передо мной вопросительным знаком: мол, ну поделись со мной ощущениями, чувак…
Делиться мне было особо нечем. Баба как баба. Наличие третьей груди я у Селезневской пока что не обнаружил.
Жрать и спать, все…
Я пожал ему руку и направился к машине, но он продолжал стоять, прожигая мне взглядом спину.
И я обернулся.
Нет, мне не показалось: мой товарищ, всегда такой активный, сыплющий шутками и анекдотами, обладающий ценным в нашей работе умением вот так запросто отряхнуться от них ото всех и моментально забыть их душные глаза и выносящие мозг речи, сейчас выглядел грустным и потерянным!
Ладно, Алиса Селезневская, я подумаю о тебе завтра, а сейчас поскорее бы добраться до дома.
Заурчал двигатель, я включил щетки. Дождь капал не сильный, но какой-то грязный, и все лобовое стекло машины быстро покрылось подтеками.
Я видел, что Гриша тоже завел машину, но уезжать не спешил, может, звонил кому, а может, просто сидел и думал.
Я этого совсем не хотел.
Ради каприза очередной скучающей бабы лишиться товарища?
Да нет, Гришка не был для меня каким-то особенным другом… Но все-таки наши неписаные правила гласят: уводить клиентку у коллеги – неэтично и непрофессионально.
Ладно, что-то я чересчур начинаю париться!
Время покажет. Скорей всего, она повыпендривается да и вернется к нему обратно.
Я поехал домой.
Но перед глазами почти всю дорогу против моей воли снова и снова всплывала она. Не такой, что была сегодня, а такой, какой я увидел ее впервые.
Она скалилась и смеялась красным ртом, бросая вызов дождю и осени.
И я опять почувствовал тревогу.
Да нет, она тут ни при чем, это все ее болтливая подруга.
С детства ненавижу фиолетовый цвет.
6
Николай Валерьевич оторвал наконец свои зенки от монитора.
С тех пор как я сюда вошла, я молча выжидала в дверях его кабинета минуты две, не меньше.
И вот наконец-то он удосужился заметить мое присутствие!
– Алиса, очень большие расходы у тебя за прошедший месяц.
– Ну и что? – На моем пальце был заусенец. И за что я только плачу этой Машке?! Что-то бесит она меня в последнее время.
– Как – что? Расходы, говорю, большие.
Он взглянул на меня так обреченно и устало, как можно смотреть на ребенка, доставшего своими проказами.
– Ну, тогда выгони меня на улицу – и расходов станет меньше.
Я не могла больше ждать, пока доберусь до ножниц, и впилась зубами в тонкую кожицу вокруг ногтя.
Профессор сделал вид, что не расслышал этой фразы. Время от времени я говорю ему что-то подобное, но мы оба знаем, что это просто слова. Мы нужны друг другу, мы сцеплены мертвой хваткой, проклятой веревкой, и разорвать ее уже невозможно.
Или почти невозможно.
– Холсты, краски, расходы на косметолога… Это все понятно… Так… Но на фитнес ты потратила на десять тысяч больше, чем в предыдущий месяц.
Да я даже и не сомневалась в том, что он это заметит!
Кажется, мне удалось зацепить неподатливую кожицу, и она змейкой поползла мне в рот.
– Ну и что? Ты сам купил мне членство в этом клубе…
– Купил, конечно, купил, солнце! Но в течение полугода это была одна статья расходов, а тут на десять тысяч больше! Это существенная сумма, Алиса. Не тысяча, не две – десять…
– Я сменила преподавателя. – Змейка хрустнула, я вытащила изо рта палец – в лунку мигом набежала кровь.
– Ну, меняй на здоровье. А что, они разве чем-то различаются между собой?! – Профессор с явным раздражением начал протирать очки.
Ждет ответа, хотя и так его знает.
– Бесценный мой друг! Этот новый – стоит дороже. У тебя есть перекись водорода?
Мы вместе почти два года, но за все это время я так и не определилась до конца, как называть мне своего покровителя.
Коля? Но он годится мне в отцы…
Николай Валерьевич? Ну да, я так всегда его и называла про себя или на людях, но мы же спим иногда под одним одеялом, и вообще, иногда спим… вроде глупо как-то…
Вот я и придумывала сама себе бесконечные лазейки: «мон шер», «душа моя», «профэ-э-ссор», «мой фюрер».
И фантазия моя все не иссякала, а он-то и хавал!