Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 71)

— Вы не любите рассказывать о себе? — понимающим тоном продолжила врач.

— О себе — нет. А поговорить люблю.

Самоваровой стало немного жаль эту женщину, вынужденную по долгу службы напрасно биться о стену ее скупых ответов, но куда больше ей было жаль себя.

— Давайте лучше вы мне расскажете, как я здесь оказалась.

— А вы совсем ничего не помните из событий того дня?

— Какого именно?

— Четырнадцатого ноября. Дня, когда вас привезли сюда на скорой.

Варвара Сергеевна сжала пальцами виски и задумалась.

А это давалось нелегко!

Из ее головы словно вытащили объемный блок, в котором лежала нужная, прежде всего ей самой, информация.

— Не помню… — На глаза набежали слезы. Она ощущала себя законченной идиоткой. — Я устала и хочу отдохнуть! — Не желая демонстрировать этой цветущей женщине свою слабость, Варвара Сергеевна повернулась к стене.

— Послушайте, — не вставая со стула, отчетливо произнесла врач, — я прихожу не для того, чтобы вас мучить. Давайте так: прежде чем я уйду, вы постараетесь дать мне ответ только на один вопрос, хорошо?

Самоварова, не поворачиваясь, кивнула.

— Вы и в самом деле не помните или не хотите вспоминать события четырнадцатого ноября? От того, что вы скажете, зависит многое.

— Что именно? — проталкивая ком, застрявший в горле, глухо спросила Варвара Сергеевна.

Стена была белой. Крашеный, дешевый флизелин. На уровне глаз зияла чернотой едва заметная дырочка. Она принялась подковыривать ее ногтем. В голову пришла нелепая мысль — а что, если проделать глазок в палату к старухе?

— Например, кто будет вас дальше лечить.

— Есть варианты?

— После обеда мне отдадут результаты вашего обследования, — скрипнув стулом, ответила врач. В ее голосе проскользнуло недовольство. — Отдыхайте! — равнодушно бросила она, выходя из палаты.

Как только прикрылась дверь, Варвара Сергеевна тут же пожалела о своем упрямстве.

Здесь не было ни телевизора, ни книг. И не было мобильного.

Она лишилась пусть нежеланного, но все же собеседника, к тому же обладавшего куда большей, чем она сама, информацией.

Дав волю слезам, Самоварова, уткнув лицо в подушку, зарыдала.

Видит Бог, она упрямилась не из вредности!

Она и в самом деле не помнила, что произошло четырнадцатого ноября.

После обеда пришел Валерий Павлович. Принес цветы.

Небольшой, недешевый букет был явно составлен флористом.

Сиреневые розочки, сиренево-голубые колокольчики и сиреневые же гвоздики.

Вид у доктора был подтянутый и неестественно бодрый.

«Передо мной хорохорится!» — отчего-то обрадовалась Самоварова.

Поставив букет в раздобытую по дороге в палату литровую банку, доктор по-хозяйски расположился на стуле.

Самоварова, на сей раз без стеснения, внимательно его разглядывала.

Поджарый, худощавый, хорошо сохранившийся мужчина под шестьдесят с упрямой складкой меж русых бровей.

Дневной свет, проникавший в палату сквозь трепыхавшиеся от ветра жалюзи, падал на его лицо. Он явно наспех брился, на загорелой коже щек и подбородка местами торчали колючие волоски.

И ей вдруг отчаянно захотелось прижаться к его лицу губами!

Зацеловать его, нашептать в упрямую складочку на переносице какие-то магические, неизвестные даже ей самой слова.

Но, повинуясь ситуации, она продолжала выжидающе лежать на кровати.

Из-под белого халата доктора выглядывали джинсы и рукава темно-синего шерстяного джемпера. Верхние пуговицы халата были не застегнуты, и это позволяло ей разглядеть надетую под джемпер белую, в синюю полоску рубашку.

Рубашка показалась знакомой.

Точно, она лежала на гладильной доске в его квартире!

В тот самый день, когда он угощал Варвару Сергеевну рыбой, запеченной в фольге, и когда после десерта, состоявшего из кофе, эклеров и ее папирос, они незаметно и вполне естественно переместились в его комнату…

За окном целый день лил дождь, она наврала дочери, что сидит в кафе с подругой.

Подругу звали Ларка Калинина, когда-то она служила следователем в Центральной городской прокуратуре. По долгу службы отправилась в Грозный, где ее вместе с коллегой боевики захватили в плен.

Через одиннадцать месяцев жизни в яме прокурорам чудом удалось сбежать.

После реабилитации Калинина перевелась на должность следователя в небольшой областной городок, где с ней и познакомилась майор Самоварова.

За проявленное мужество Ларке дали орден и звание подполковника, а Варвара Сергеевна так и вышла на пенсию майором.

Остаться работать в отделении под начальством полковника Никитина для нее было важнее, чем перепрыгивать в прокуратуру, куда ее звали не раз.

«Полковник давно уже просто друг… — будто бы оправдалась перед самой собой Самоварова. — У него сейчас сыскное бюро…»

— Я прекрасно помню, кто ты! — наконец заговорила Варвара Сергеевна, — Помню, какие у нас отношения. И, конечно, я помню свою биографию.

Доктор, не сводя с нее задумчиво-грустного взгляда, кивал.

— Но я совершенно не помню, как давно я здесь и как оказалась… Только ты этой Маргарите Ивановне не говори. Опять залечат до смерти! — натужно хохотнув, попыталась пошутить она.

— Не надо так думать. Здесь хорошие специалисты.

— И что мне эти специалисты?! — Моментально вспыхнув, Самоварова приподнялась на локте. — Ты меня спас от таких вот специалистов с их протокольным лечением, я еще не выжила из ума, я прекрасно все помню! Вот как ты сейчас вошел — так и вспомнила! — с жаром продолжала она. — Я и вчера, когда вы с этой дамой здесь меня пытали, помнила, но только плоско, без эмоций, а сейчас уже помню объемно, по-настоящему, слышишь?!

— Милая моя! — Доктор вскочил со стула и, наклонившись над кроватью, схватил ее в объятия.

Варвара Сергеевна, с трудом сдерживая слезы, уткнулась носом в его плечо.

Поглаживая ее по щеке, он тихо напел ей в ухо:

— Дачу нашу помнишь?

Варвара Сергеевна ловила губами и веками тепло его пальцев.

— Жасмин, круассаны… А еще красное вино напополам с дождем…

Было грустно, что все это осталось в прошлом, и радостно от того, что это случилось в ее жизни.

— Ты начала писать роман…

— Точно. Но писатель из меня никудышный.

— Алину помнишь?

— Сапсан. Подмосковный дом напыщенного папенькиного сынка. Чернобровая Жанка Распоряжайка. Бригада строителей. Пропавшая хозяйка [3].

— Все верно, любимая… — до одури нежно поцеловал ее в висок Валера.