Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 57)

— Боишься замерзнуть? — Даня стянул с шеи шарф.

— А ты? — кивнула она на его голую, хорошо видную из расстегнутой куртки грудь.

Не ответив, он намотал на нее шарф и заботливо, как на ребенке, затянул его сзади на узел. — Пойдем-ка скорее наружу, а то все пропустим.

На палубе, в успевшей образоваться тесноте и толкотне, они тут же прижались друг к дружке.

Сезон навигации подходил к концу.

Картины разводившихся мостов, под которыми проплывал крытый, взятый вскладчину в аренду катер, вызвали радостные вопли у всех собравшихся, включая тихую девушку.

Все достали мобильные и принялись снимать фото и видео.

Инфанта, застыв рядом с Даней, не смела шевельнуться — под пальто, чуть ниже линии живота, лежала его нетерпеливая мужская рука.

Картина, открывавшаяся перед глазами, была воистину феерической: потускневшие от осенних дождей, подсвеченные множеством фонарей дворцы, казалось, были готовы распахнуть свои двери для бала. Подножия мостов, в ярко-красных лампах, раскрывали свои огромные безобидные пасти.

От Невы шел холодный освежающий пар.

Набережные, мимо которых проплывал катер, были полны ликующих зевак.

Инфанта зачем-то стрельнула у раскрасневшейся от восторга, неожиданно превратившейся из неприметной мышки в красавицу девушки-помрежа ментоловую сигарету и, подержав незажженной во рту, сунула ее в карман пальто.

Покатавшись до условленного времени, устав и захмелев, компания сошла на берег.

Шутя, зевая и толкаясь, все принялись вызывать такси.

Пропустив клевавшую носом Инфанту вперед, Даня плюхнулся рядом на заднее сиденье и, даже не поинтересовавшись, хочет ли она к нему, назвал свой адрес.

Она положила голову ему на плечо.

Всю дорогу он мягко тискал в руках ее податливое сонное тело.

Поднявшись в квартиру и добредя до дивана, оба наскоро скинули одежду и тут же рухнули в незастеленную постель.

Промерзшие и усталые, они крепко обнялись и так проспали до утра.

36

— Варенька, не мучай ты меня и себя не изводи! Треть века с тех пор прошло, а ты все об этом вспоминаешь.

— Я и не вспоминала. Долгие годы. Сны только видеть начала — вокзалы какие-то, вороны, цыганята… После возвращения в эту квартиру почти каждый день такие сны вижу. Тревожные, мрачные… Проснусь — аж жить не хочется, будто колдует кто.

— В церковь ходила?

— Нет.

— Так иди! Говорила ж я тебе — это их души над тобой измываются.

Варвара Сергеевна тяжело вздохнула:

— Я допускаю существование иного мира, возможно, даже нескольких параллельных миров. Допускаю, что мечущиеся в бесконечности души могут навещать эту землю. Но я категорически не верю в то, что бестелесная душа может силой мысли или чего-то там еще перемещать в пространстве пакеты с мусором, писа́ть и отправлять электронные письма и… — запнулась она.

— Что еще за письма?

— А… — нервно отмахнулась Самоварова. — Не важно.

— Говорить не хочешь?

— Не хочу.

— Сами не могут. Но не исключено, что могут кого-то заставить это делать.

Не имея ответа, Варвара Сергеевна, будто снова пытаясь отогнать от себя что-то невидимое, махнула в сторону рукой:

— Вопрос только в том — за что мне мстить?

— Вопрос неправильный. Это тебе кажется, что не за что. А ты ближе всех к ним тогда была. Наверное, могла предотвратить беду.

— Могла?! — моментально вспыхнула Самоварова. — Могла так же, как и вы, как любой из тех, кто жил в этом подъезде! Я вам еще тогда говорила, Ольга не была моей подругой.

— Варь, да ты будто оправдываешься…

— За что мне оправдываться?! Как вы помните, я единственная, кто впоследствии навещал несчастную девчонку! — продолжала горячиться Варвара Сергеевна.

— Помню, конечно. — С трудом встав с кресла, Маргарита Ивановна схватилась за поясницу и, потирая ее рукой, доковыляла до дивана. Усевшись рядом с Самоваровой, соседка приобняла ее высохшей, с выступающими на запястье синими венозными прожилками рукой. — В первый-то раз мы с тобой вместе ходили… Никогда не забуду глаза тех, в коридорах, детишек… Маленькие, полуголодные, напрасно ждущие чуда…

Слушая старушку, Самоварова в очередной раз задумалась о том, как же избирательна человеческая память. Если бы Маргарита Ивановна не напомнила, она, возможно, так и не восстановила бы в памяти тот факт, что в первый раз пошла в детский дом вместе с ней. Перед глазами ожила картинка: вот она, Варя, все еще загорелая после отпуска, и бодрая сорокалетняя Маргарита выходят из такси. В руках у Вари обрывок клетчатого тетрадного листа с адресом. Таксист помогает выгрузить из багажника несколько увесистых целлофановых пакетов — в них конфеты, фрукты, мягкие игрушки, гэдээровская хвойная пена для ванн «Будуазан», полпалки салями. Посылку для сироты, с миру по нитке, собирали тогда всем подъездом…

— Да, конечно… А потом я раза три ходила одна… Передачи брали, а с девчонкой повидаться не давали. Заведующая говорила, мол, если забирать не будете, нечего ей душу травить. А зимой она умерла…

— Варюшка! — Соседка крепко прижала ее к себе и погладила по плечу. — Ни в чем ты не виновата. Ты только не переиначивай мои слова: я всего лишь хотела сказать, что одно и то же событие, один и тот же факт каждый воспринимает по-разному.

— Безусловно. Но воспринимать-то, кроме нас с вами, давно уже некому!

— Слушай… Я вот думаю, может, какой-то родственник через столько лет объявился? Попытался восстановить картину трагедии, решил сделать тебя крайней, ну и мстит таким образом?

— Господи, да за что мне мстить?! — раскрасневшись, негодовала Варвара Сергеевна. — За то, что общалась с Ольгой и один раз имела глупость забрать из детсада ее дочь? За то, что не взяла ее с собой на юг? За то, что носила передачи в детдом?

— Успокойся… Курить, вижу, хочешь. Кури здесь, я хоть подышу! — Маргарита Ивановна привстала с дивана. Кряхтя, проковыляла к югославской, еще «с тех времен», стенке и выудила из парадной, уставленной хрустальной посудой и чайными сервизами секции небольшую пепельницу. — Про юг я ничего не знала. Что за история? — Дрожащей рукой соседка поставила пепельницу на столик.

— Да не было никакой истории. — Тут же воспользовавшись великодушным предложением бывшей заядлой курильщицы, Варвара Сергеевна достала из сумочки портсигар. — В тот день, когда я видела их в последний раз перед отъездом, Ольга просила меня взять ее дочь с собой в отпуск. Но я не могла этого сделать, понимаете?! Не могла и не хотела!

— Варюшка, ну вот, опять ты разошлась! — Зажмурив свои выцветшие, но все так же ярко подкрашенные глаза, Маргарита вдохнула в себя порцию дыма. — Какой хороший табак… Правильно делаешь, что опилки не покупаешь. В «Яве» советской и то раньше табак был настоящий, не то что в нынешних импортных вонючках. — И, не делая паузы, добавила: — Конечно, ты не должна была брать с собой чужого ребенка!

— Сказать по совести, Регина меня всегда пугала. — Застарелое, засевшее где-то глубоко внутри крошечным, но острым камушком, сильно царапало, и Самоварову прорвало: — Взгляд у нее всегда такой был, будто это она за Ольгой присматривает, чтобы не натворила чего. А та все равно натворила… Девчонка как наперед знала!

В день, когда это случилось… Помню, вы позвонили в дверь… Вбежав в квартиру, я, признаюсь, думала о том, чтобы забрать ее к себе. Тельце помню это щуплое, ладошки горячие на моей шее, жмется ко мне, плачет… Я ведь действительно думала ее забрать… А потом вдруг на взгляд ее наткнулась — недобрый, недетский, — будто она всю меня насквозь видит… Жутко мне стало!

Варвара Сергеевна раздавила в пепельнице окурок и посмотрела на притихшую Маргариту Ивановну.

— Знаю, не лукавишь, — переварив услышанное, вздохнула соседка. — Сама все видела, помню. Звереныш она была. Ни одна нормальная мать звереныша в дом, где живет любимый ребенок, не впустит. Все ты правильно сделала. Да вот только объяснить это уже некому… Хочешь, завтра вместе в храм сходим?

— Засиделась я у вас, пойду! — Варвара Сергеевна встала с дивана.

Наклонившись к соседке и стараясь не вдыхать в себя запах старого тела, приобняла ее за плечи.

— Завтра не получится. Да и вам, вижу, тяжело ходить.

Маргарита Ивановна глядела на нее по-матерински строго:

— Знаю, ты не особо верующая. Я и сама такая же лет до семидесяти была. А чем ближе к земле, тем яснее чувствуешь: там, — подняла свой сморщенный, крючковатый палец и ткнула им в потолок Маргарита, — однозначно что-то есть. И душа, и жизнь загробная. Погоди, я тебя провожу. Да убери ты руку, мне двигаться надо. Знаешь, как врачи говорят? Движение — жизнь. Может, еще на твоей свадьбе погуляю. Хотя что сейчас за свадьбы? Расписались да поужинали втихаря в ресторане.

Шаркая следом за ней по коридору, старушка продолжала бормотать ей в спину:

— Ясно одно: ген нездоровый по женской линии в их роду сидел. Валентина-то Петровна, мать Ольги, тоже, хоть и образованная, со странностями была, да ты уж, конечно, не помнишь. А в храм сходить тебе нужно, поняла?

Самоварова неопределенно мотнула головой.

В месть мертвых душ она не верила.

Прикрыв за собой входную дверь, с огорчением отметила, что в прошлую их встречу соседка выглядела намного бодрее.

Люди из прошлого редко нужны в настоящем.

Скучаем мы вовсе не по ним, а по ушедшему времени, в котором были другими.

Бывает, что, лелея в своих воспоминаниях чей-то образ из молодых лет, вдруг, случайно столкнувшись с живым человеком в нынешнем времени, с разочарованным удивлением отмечаем, что этот едва знакомый субъект невыносимо скучен, и уже не можем себе представить, что он обладал теми качествами, которые столько лет приписывала его образу неверная память.