Полина Елизарова – Ночное солнце (страница 38)
— А у вас фотографий старых нет? — спросила она у обрадованной хорошему клиенту обветшалой, как и ее товар, невнятного возраста женщины.
— Хотите открытки?
— Нет, мне нужны фотографии.
— Знаменитостей, что ли?
— Нет. Простых людей.
Женщина, поправив на носу очки, поглядела на нее с удивлением.
— Голубушка, кому же нужны старые чужие фотографии?
Видя, что щедрая покупательница огорчилась, она тут же выдала идею:
— Если очень нужно, загляните в похоронное бюро. Оно здесь недалеко, налево, прямо и за углом. Приносят на памятники, а забрать забывают.
— Спасибо! — оживилась Инфанта.
— А здесь рамок возьмите! У них-то точно нет!
Женщина, кряхтя, нагнулась и, поковырявшись в какой-то коробке, выудила из нее несколько старых рамок для фото.
— Заверните.
Насчитала эта старьевщица-мышь прилично, но Инфанта, не став торговаться, выхватила у нее из рук покупки и, выскочив из духоты магазинчика, пошла разыскивать похоронное бюро.
Минут десять потратила на то, чтобы убедить слишком цветущего для этого заведения мужчину продать ей забытые клиентами фотографии.
Разложив перед ней с десяток пожелтевших от времени фото, мужчина бросил взгляд в круглое зеркало, стоявшее на прилавке, и подтянул на шее алый в черную полоску, напоминавший обивку гробов, которыми были уставлены стены бюро, галстук.
«Вот ведь ебанашка… — удивлялся он. — Бывало, что обивки в ромашках заказывали или хотели прислать в крематорий казачий хор, а то и чучело кота к усопшему подкладывали… Но чтобы фотографии чужих покойных покупать?!»
— Вы с киностудии, что ли? — не справившись с любопытством, спросил он.
— С чего вы взяли?
— Ну… так, может, вам надо антураж создать? Но у них в реквизите своих фотографий полно!
«Антураж… А ведь угадал…»
Не сочтя нужным ответить, она отобрала несколько наиболее достоверных для «антуража» фото — молодую женщину из семидесятых с темными волосами, со стрижкой сэссон, пожилого военного в кителе и строго глядевшую в камеру, видно, пережившую войну старушку с седым пучком и букетом гвоздик в руке.
Жаруа, под замечания и окрики Инфанты, развесил по стенам столовой картины, она тем временем расставила фотографии и безделушки.
— Отнеси инструмент, вытри пыль и вернись, чаю выпьем! — снисходительно бросила она слуге.
Для него это было большой и нечастой наградой — разделить с хозяйкой стол.
Пока он, что-то радостно мыча себе под нос, прибирался и ходил в подвал, Инфанта достала из холодильника остатки утренней клубники и щедро полила ее взбитыми, из баллончика, сливками.
— На вот, ешь… — Когда он вернулся, она великодушно отодвинула для него стул. — Э, ты сначала руки вымой!
Прихлебывая еще не остывший ромашковый чай, она безучастно наблюдала, как довольный пес жадно пожирал лакомство из креманки. В быту она его не баловала. Пес питался без излишеств — дешевые макароны, нарезной батон, недорогая распродажная колбаса.
На стене отсчитывали секунды хозяйские часы. Дешевая, фиксирующая время пустышка — белый стеклянный квадрат с черным циферблатом.
Их создатель даже не удосужился украсить поле каким-нибудь незамысловатым рисунком или поместить в незатейливую раму.
— Посуду помой. Я спать.
Когда она привстала, он потер рукавом дырявой байковой рубахи свою щетинистую, неровную от следов фурункулов, похожих на воронки от взрывов, щеку.
На языке, установившемся между ними, этот жест означал: «Королева, поцелуй!»
— Ладно, проехали… — подойдя к нему, строго сказала она. — Еще раз так сделаешь — пеняй на себя! — добавила, крепко сцепив обе руки у него на шее. Угольные глаза поглядывали все еще виновато, но в них не было страха. Взгляд собаки, не понимающей, почему люди, ведущие кровопролитные войны, ругают за растерзанного в траве ежа.
Быстро чмокнув его в щеку, она вышла из столовой.
В спину ей донеслось: «Моя!»
Она беззлобно усмехнулась. Так и должно быть. У пса только один хозяин, и он для него — весь мир.
22
Самоварова не помнила, как добрела до дома.
Обида на полковника, даже не обида — клокотавшее внутри негодование от того, что он не нашел в себе силы вникнуть в ее слова, сменилась лихорадочными мыслями, как удалось врагу (она уже не сомневалась, что за скверными событиями последних недель стояла не череда совпадений, а хитрый, коварный враг!) раздобыть сугубо личную информацию о событиях более чем тридцатилетней давности.
Подойдя к подъезду, она набрала было код, но, передумав, направилась к лавочке.
Солнечная погода, обдававшая трезвящим холодком, позволяла отдышаться и подумать.
Пытаясь абстрагироваться от эмоций, она включила в себе аналитика — беспристрастного, опиравшегося исключительно на факты.
Итак, с кем она могла делиться переживаниями?
Мать? Никогда… Она с ней про мужа-то никогда не делилась.
Расписались — родила — не сошлись характерами — развелась.
На все негативные события в ее жизни мать, поджав сухие тонкие губы, отвечала: «Я так и думала», а Варины успехи в учебе и затем в карьере безжалостно обесценивала, воспринимая их как само собой разумеющиеся.
Стоило ли говорить о том, что история ее связи с Никитиным была табуирована в их лишенном тепла и искренности общении.
Вне службы она ни с кем не дружила, а Ларка Калинина, следователь прокуратуры, с которой она познакомилась, расследуя дело об убийстве, произошедшем в областном городке, где та жила и работала, появилась в ее жизни уже после того, как страсти по Никитину заметно поутихли.
…На этой самой лавочке она когда-то подолгу сидела с соседкой Ольгой. Всякий раз перед выходом на прогулку ей приходилось уговаривать Анюту поиграть с Ольгиной дочкой. Анька вредничала. Она неохотно давала Регине свои игрушки и через десять-пятнадцать минут совместных игр в песочнице начинала канючить, тянуть мать за рукав: «Пойдем за мороженым! Пойдем домой!»
Регина была похожа на мальчишку: большеглазая, худенькая, с острыми коленками и длинной, всегда аккуратно выстриженной челкой. Отчего-то она липла к Варе. После того как Анька сердито собирала игрушки в авоську, Регина, будто жалуясь и заставляя ее повлиять на дочь, садилась подле на корточки и показывала ей то куклу, то медвежонка. Настырно, почти не мигая, глядела в упор своими темными глазищами: мол, похвали мои игрушки, поговори со мной!
Эта девочка, немногословная и послушная, — не чета Аньке, — вызывала у Самоваровой странноватое ощущение. В ней читалась дикость, прикрытая заученной вежливостью и бедной, но аккуратной одеждой.
— Регина, иди-ка ты домой! — К четырем годам жизни Ольга до такой степени выдрессировала дочь, что та не только самостоятельно поднималась на пятый этаж, но и отпирала дверь.
— Мам, я тихо. — Девочка умоляюще косилась на мать и, расположившись напротив сидящих на лавочке приятельниц, сосредоточенно, будто выполняя серьезную работу, принималась играть одна.
Иногда мать ей уступала, но чаще не терпящим возражений тоном повторяла просьбу, и Регина, понурив голову, брела с игрушками к подъезду.
Подробности о романе с женатиком Варя никогда не озвучивала в разговорах с соседкой. И уж тем более не рассказывала про «пальчики-свирельки»!
Провожая в том мае взглядом тщедушную Регину, с трудом открывавшую тяжелую дверь подъезда, Варя не могла и подумать, что вскоре случится страшное, поразившее не только весь дом, но и суровые официальные органы событие.
Варвара Сергеевна зашла в подъезд. Поднявшись по ступенькам, остановилась возле двери Маргариты Ивановны и решительно нажала кнопку звонка.
— Варь, это ты? — через несколько минут раздался наконец знакомый хрипловатый голос.
— Я, Маргарита Ивановна!
Звякнули замки, и соседка, облаченная на сей раз в спортивный костюм, жестом крючковатой руки пригласила ее внутрь.
— Поболтать пришла? А я ведь знала, что снова придешь… — Зашаркав тапками, Маргарита Николаевна двинулась в сторону кухни. — Чайник поставлю, а ты проходи, садись!
Варвара Сергеевна поглядела на ее сгорбленную, прикрытую плюшевой олимпийкой спину.
Старость, как ее ни украшай, уродлива.
А часто еще и одинока.