Полина Дельвиг – Рыжая 4. Тупиковое звено. Часть 1 (страница 6)
– Простите, я…
Мсье Кервель стоял, изящно облокотившись о край белоснежного рояля, и улыбался, как, наверное, улыбаются только эльфы – ласково и всепрощающе.
– Это вы меня простите, мадемуазель, я должен был первым вас приветствовать.
Но Даше было не до политесов. Она опять повернулась к стене и подняла руку.
– Я, наверное, задам глупый вопрос, но это Ренуар или…
– Это Ренуар. – Хозяин неожиданно строго посмотрел на картину, словно та сама, тайком, пробралась на эту стену, обитую плотным розовым шелком, и самовольно заняла место какой-нибудь кудрявой Долли. После чего улыбнулся снова: широко и чарующе. – Импрессионисты считали Ватто своим предшественником. Поэтому я не смог удержаться от желания перекинуть ниточку от рококо к импрессионизму. Наверное, выглядит несколько претенциозно и слишком откровенно, но… – он развел руками. – Человек слаб и тщеславен. Надеюсь вы простите мне этот небольшой … – на тонких губах вспыхнула извиняющаяся улыбка. – liberté?
– Вольность.
Слов не было. Даша впервые видела человека, который на полном серьезе полагал, что разместить Ренуара в музыкальной гостиной можно исключительно по причине внутренней слабости.
Воспитанник хозяйки замка тем временем продолжал:
– Искренне рад приветствовать вас в имении Вельбах, дорогая мадемуазель Быстров. Меня зовут Филипп. Филипп Кервель.
По-русски мсье Кервиль говорил безупречно, разве чуть грассируя и немного в нос. Гостья по-прежнему не могла вымолвить и слова. Со светской непринужденностью радушный хозяин поспешил заполнить паузу.
– Я знаю о чем вы думаете, – легкой походкой француз скользнул по драгоценному паркету. Вместе с ботинками он весил не больше пятидесяти килограммов. – И целиком с вами согласен.
Однако Даша готова была побиться об заклад, что белокурый человечек даже приблизительно не подозревает направление ее мыслей.
– Конечно, Ренуару здесь не место, – мсье Кервель встал рядом и сосредоточенно уставился на картину. – Но, повторю, я не смог уступить соблазну, – здесь он сделал паузу и покивал, – Все мы немно-о-о-жечко… – он максимально близко свел большой и указательный пальцы, показывая насколько немножечко, – снобы.
Гостье ничего не оставалось, как кивнуть в ответ. Спорить с человеком, у которого Ренуар не подходит к Ватто, казалось глупым. Хотя, лично она ради этого небольшого портрета согласилась бы расположить у себя даже соседскую мебель, которую те уже лет пять не знают кому продать.
Мсье Кервель повернулся к гостье и сделал маленький шаг назад, желая получше ее рассмотреть.
– Ах, моя дорогая, я вас совершенно такой и представлял. Вы так похожи на maman в молодости! – Он сложил изящные ладошки и поднес их к губам. – Вы душечка. Пышненькая душечка.
Вот так, так!
Даша автоматически втянула живот. Последние три месяца она практически ничего не ела и с невероятным трудом восстановила, ну или почти восстановила, утраченный девичий стан. Не удивительно, что после такого «комплимента» ей захотелось пнуть хозяина по тонкой ножке, затянутой в сливочную фланель.
Однако вряд ли стоило начинать знакомство таким образом, поэтому она вымучила из себя подобие улыбки и промялила:
– Вообще-то я на диете…
Мсье Кервель серебристо рассмеялся:
– Ах, бросьте, душечка, полнота вам очень идет. Vous êtes belle!
Поклявшись при случае отомстить бабкиному воспитаннику, Даша сделала вид, что ничего особенного не произошло.
– Вы очень добры, Филипп. И прекрасно говорите по-русски. Признаться, мне бы и в голову не пришло, что вы француз. – Она бросила быстрый взгляд на прическу хозяина. Белоснежные пряди несомненно имели искусственное происхождение. – Встреть я вас где-нибудь возле фонтана Большого театра, приняла бы за завсегдатая.
– Правда? О, благодарю вас! – простодушный мсье Кервель принял комплимент за чистую монету и прямо-таки воссиял розовым светом. – А я, представьте, никогда не был в России.
– Что вы говорите!
– Да-да! Не представляете, сколь корю себя за это. Увы, подчас в суете мы упускаем главное. – Он выдержал печальную паузу. – Возможно, по происхождению я и француз, но если бы вы знали, мой друг, как порой мне хочется полной грудью вдохнуть морозный дух России, страны далекой, неведомой, но столь желанной!
И опять Даша не нашла, что ответить. Но одно она знала точно: воспитанник баронессы определенно не походил на тот образ, который все это время она рисовала в своем воображении. Зато становилось понятным, что имел в виду метр Дюпри, говоря, что есть особенные люди, чуждые всему мирскому. Возможно, Филипп Кервель даже не подозревает о существовании материальных благ. Интересно, как же он будет жить, когда его отсюда выселят?
И тут же устыдилась своим мыслям. Если замок перейдет к ним, ей придется о нем заботиться вместо бабушки.
– Жаль, что вы никогда не были в России. – Чтобы не смотреть в одухотворенно-возвышенные глаза хозяина, она снова перевела взгляд на Ренуара, – Там есть на что посмотреть, в плане живописи.
– Думаю, теперь у меня такая возможность появится. – Филипп доверительно склонился к Дашиному плечу и многозначительно подмигнул.
– Приятно слышать.
Интересно, что могли означать эти слова? Простую констатацию факта или…
– Вы планируете в ближайшее время посетить Россию?
– Да. – Несмотря на то, что в комнате они были одни, Филипп продолжал говорить громким шепотом. – Все дело в самочувствии maman. С тех пор как я обнаружил фото Николая Андреевича, ее как будто подменили. Она просто сама не своя.
– Да, девяносто лет не шутка, – невпопад согласилась Даша.
– Что вы, что вы! – замахал розовыми лапками Кервель. – Я совсем не то имел в виду. Maman прекрасно себя чувствует. Она все так же поет в хоре и продолжает ходить на танцы…
Даша оторвалась от Ренуара и вопросительно глянула на Кервеля. Хорошенькие дела творятся в этом предальпийском регионе, если и девяностолетние старушки отплясывают здесь кадриль.
Заметив недоумение на конопатом лице, Филипп поспешил разъяснить:
– Нет, сама она, конечно, не танцует, ну если только изредка вальсирует. Мария Андреевна обожает посмотреть, как танцуют другие, выпить бокал-другой вина…
Еще лучше!
– А последнее время она так разнервничалась, что даже прихворала. Посему я готов бросить все, лишь бы вернуть ей утраченную некогда семью, а, главное, покой. Вы понимаете меня?
Даша не понимала его абсолютно. Только сумасшедший решится ради стабилизации давления ровесницы века лишиться дома, состояния и Бог его знает чего еще. Включая Ренуара. Пусть даже не подходящего к обоям.
– Ну как вам сказать… – без особого энтузиазма пробормотала она.
Она не знала, о чем говорить дальше, она даже не знала, стоит ли (а если стоит, то как) обсуждать тему, которая привела ее сюда. Бабуля спит, а ее крашеный пасынок кажется не от мира сего. Единственное, в чем теперь она была совершенно уверена, что мсье Кервель точно ее не отравит.
– Простите, с моей стороны не будет слишком… Через чур некуртуазно… – Она не могла подобрать подходящий оборот, – Понимаете, я со вчерашнего вечера ничего не ела.
– Какой кошмар! – непритворно ужаснулся Кервель. – Как я сам не догадался. Бедняжечка, идемте скорее, могу представить, с какой неприязнью вы слушали мои пространные рассуждения…
3
Даша и впрямь ощущала себя не лучшим образом. У нее разболелась голова, к тому же она никак не могла понять, какой стиль поведения ей выбрать в общении с новоявленным родственником. Она даже не могла определить, сколько ему лет. Тридцать? Сорок? Пятьдесят? Нет, пятьдесят вряд ли. Где-то около сорока. Хотя с расстояния десяти шагов его можно было принять и за двадцатилетнего юношу.
Ожидая, пока принесут еду, она осматривала интерьер трапезной. Столовой этот помпезный зал язык не поворачивался назвать. Как ни странно, но стены украшали полотна британской школы живописи. В основном охотничьи сцены: лошади, собаки и прочие атрибуты кровавой забавы. Из стройного ряда старинных полотен, выбивался портрет пожилого мужчины в окружении пышного сада. Никаких собак, коней и английских рожков. Да и сама картина выглядела современной.
– Это ваш родственник? – спросила Даша, обращаясь к хозяину.
К обеду Филипп Кервель сменил сливочную фланель на легкий бежевый лен. Костюм был сшит таким образом, что в нем не было ни грамма официальности, но в то же время присутствовала необходимая дневной трапезе подтянутость.
Услышав вопрос, он рассмеялся:
– Нет, нет, что вы! Это старинный знакомый нашей семьи. Но почему вы спросили?
– Мне показалось, что картина несколько не вписываются в общую концепцию.
– О! Вы такой тонкий знаток живописи? – восхитился француз. – Как я счастлив буду беседовать с вами на эти темы! Вы окажете мне большую честь, если найдете время немножко рассказать о русском искусстве.
Даша смутилась. Не такой уж она и подвиг совершила: отличить двадцатый век от девятнадцатого смог бы даже школьник.
– Вы мне льстите. Эта картина очень отличается по стилю и по времени написания.
Теперь настал черед француза смущаться.
– Видите ли… дело не в самой картине. А в том, что на ней изображено.
Даша вгляделась. Лицо мужчины ей никого не напоминало и ни о чем не говорило.
– Это какой-то известный человек?
– Нет, нет, мсье Белов вряд ли известен широкой публике. – Француз вдохнул поглубже. – Признаюсь честно, я упросил maman повесить ее здесь из-за сада, изображенного на ней, – после чего покраснел.