Полина Белова – Неудачная дочь (страница 26)

— Немедленно готовьте повозку. Я сам отвезу пострадавшего бойца в лазарет, — приказал Хилберт.

Филиппа, побледневшая от страха, как стена, тут же сползла с кровати и заявила, что прекрасно себя чувствует.

— Готов немедленно отправится на тренировку! — звенящим от переживаний голосом отчиталась она, выпрямившись в струнку.

Живот у девушки, действительно, уже почти не болел, она хотела всего ещё денёк полежать, так сказать, пользуясь случаем, в кое-веки поваляться, бездельничая. И принесло же этого аштуга! Что он к ним прицепился, как репьях к собачьему хвосту!

— Немедленно ляг! Палок захотел? — гаркнул Хилберт.

Но палки показались Филиппе всё же лучше, чем лишение жизни, после того, как в лазарете обнаружат, что она — девушка! Поэтому даже угроза наказания не остановила её от того, чтобы, замирая от собственной наглости, решительно отказаться от отправки в лазарет.

Хилберт решил, что мальчишка, видимо, по каким-то личным причинам, панически боится лекарей и лазаретов. Он так умоляюще, жалобно, и, в то же время решительно смотрел на него своими синими глазищами, что аштуг уступил. В тот момент Хилберт ещё даже представить себе не мог, как часто он будет уступать при взгляде в эти глаза.

— Но что ж… Разрешаю день постельного режима в казарме, — недовольно сказал он, — Но, если на следующий день не станет лучше, то поедешь в лазарет без разговоров.

На следующий день Хилберт нашёл синеглазого среди двигающейся толпы бойцов на утренней пробежке. По бокам парнишки смешно перебирали ногами его странные дружки: большой делал всего один шаг, когда маленькому нужно было три.

Аштуг внимательно приглядывался к тому, как бежит Фил. Накануне, в казарме, он выяснил имя пострадавшего. Он охотно отправил бы его ещё на день отлежатся в постели, но выглядел синеглазый хорошо. Хилберт про себя решил, что присмотрится к нему в течение дня, и, если парень будет выглядеть плохо, лично отвезёт его в лазарет, даже если придётся связать строптивца. Но к счастью для Филиппы, ей действительно стало намного лучше.

— Ты решил сменить Харбина? — спросил Хилберта его правая рука в отряде, туг конной сотни.

— С чего ты взял? — удивился аштуг.

— Да, ты в последнее время так палаточников контролируешь… Сплошные проверки. Харбин уже сам не свой и парней своих совсем загонял. Есть планы?

Именно после этого разговора, вечером, Хилберт серьёзно задумался над сложившейся ситуацией, всё про себя понял, и напился до беспамятства. Тогда ему было безумно тяжело…

Но шли дни, и он смирился. К Харбину ходить перестал — нечего создавать проблемы своему синеглазому. Но отказаться от каждой возможности, при оказии, найти парня взглядом не смог.

Сегодня синеглазый опять бежал рядом с принцем. Эта новая дружба его синеглазого с Фредериком решительно не нравилась Хилберту. Он уже пожалел, что на эмоциях определил принца в палаточники. Для себя аштуг решил, что, когда через неделю они отправятся в первый боевой поход, он найдёт повод перевести принца в нормальную сотню при первой же возможности.

Во время тренировок Хилберт обходил сотни проверяя готовность. К палаточникам зашел лишь к вечеру, когда самостоятельно тренировалась только половина сотни, а остальные были на работах. Сразу поискал взглядом своего синеглазого — не нашёл.

Фредерик, что неудивительно, положил в ряд всех своих напарников по рукопашному бою, при чём, дрался сразу с тремя или четырьмя.

Синеглазый появился на тренировочном поле неожиданно. Хилберт заметил, что выглядел он сегодня неважно. Парень сел на бревне, подобравшись и нахохлившись, как совёнок, скрестив руки на животе.

— Снова болит живот? — тихо спросил Хилберт, подойдя со спины. — Нужно было-таки свозить тебя в лазарет.

Совёнок, от неожиданности, перепугано взмахнул крылышками и свалился на землю. Тут же подхватился.

— Нет, не болит. Просто отдыхаю, — глаза перепуганные, голос дрожит.

— Я такой страшный?

— Да!

Хилберт вопросительно поднял бровь.

— Нет!

Обе брови.

— То есть… не очень… — совсем запуталась Филиппа. — Разрешите вернуться к тренировке.

— Разрешаю, — вздохнул Хилберт.

Филиппа резво подбежала к Фредерику, который после серии приёмов опять остался стоять один, его противники, постанывая, валялись вокруг.

— И что ты только среди приличных палаточников делаешь, изверг? — пробурчала Филиппа, становясь в стойку.

Глава 21

Генриетта с ленивой тоской смотрела в узкое окно, на белую каменную стену и раскидистое одинокое дерево старой сливы перед ней. Эта, не меняющаяся, день ото дня, картина в оконной раме надоела девушке до оскомин в зубах. Но, что поделать! Когда она сидела за письменным столом, выполняя очередное задание воспитательницы или переписывая, в наказание, какой-нибудь длинный свиток с правилами поведения, это — всё, что было доступно её скучающему взгляду через единственное окно в комнате.

Хилберт, отправляя её в это, самое дальнее, их поместье, лично распорядился о строгом режиме дня для младшей сестры, поэтому на одинокую сливу Генриетта каждый день смотрела в полдень, сразу после обеда. В этот час, если была ясная погода, солнце стояло высоко в небе и щедро заливало дерево своим светом, а если лил дождь, можно было наблюдать, как капли упруго бьются о листья и скатываются вниз.

Дни томительного изгнания девушки в эту полную глушь медленно, как гусеница на сливе, переползали один в другой, похожие друг на друга, как бусины на нитке. Генриетта видела, как ранней весной на дереве набухли почки, и как потом, проклюнулись крошечные листочки. Отстранённо любовалась, как слива цвела и её цвет опадал, укрывая землю под ветвями ровным розовато-белым слоем. Потом дерево густо зазеленело, а на веточках появились маленькие продолговатые плоды с сизым налётом.

«Сейчас они пока ещё зелёного цвета, но скоро подрастут, потемнеют, а после и вовсе станут синими. Я и это увижу?», — подумала Генриетта и уронила голову на сложенные на столе руки. — «Сколько ещё мне тут маяться?»

Она представила, как её подруги в столице живут полной жизнью: наносят друг другу визиты, гуляют, танцуют, общаются, встречаются с молодыми людьми. Генриетту, вдруг, обдало холодом, в ужасе показалось, что здесь, возле этой сливы, пройдёт вся её жизнь. Там, в столице, знакомые ей девушки влюбятся, выйдут замуж, родят детей, а она всё также будет сидеть и переписывать никому не нужные правила и поучения, пачкая чернилами дорогие бумажные свитки.

В комнату тихо вошла Камилла — воспитательница, которую приставил к сестре Хилберт. После письменных занятий, у её подопечной по распорядку дня снова, как и с утра, прописано время работы по дому.

«Гадкий ашварси поделился с моим братом своими методами воспитания Мишель» — не уставала злиться Генриетта, которая теперь тоже узнала все «прелести» работы прислугой.

В самые первые месяцы такой уединённой жизни, после жестокой двойной порки, что задал ей Хилберт, девушка была настолько скована ужасом, что страшилась лишний раз пикнуть, покорно выполняя все указания, отправленной с ней в поместье воспитательницы.

Однако, шло время, немилосердно пострадавшая попа совершенно зажила, и у Генриетты постепенно всё громче начал прорезаться голос возмущения.

— Я — молодая госпожа! Я же испорчу руки, если буду стирать! — восклицала она недовольно, вскидывая руки над грязным бельём и перебрасывая часть своего задания прачкам, что работали рядом.

— Я — знатная девушка! У меня появятся мозоли, если я буду столько работать этой вашей колотушкой, выбивая пыль! Да ещё и надышусь всякой гадостью! — кричала она воспитательнице, и работала так небрежно, что за ней всё переделывали.

Генриетта, всё чаще и чаще, стала ныть по утрам, когда её будили. Наступил день, и девушка, однажды, настолько осмелела, что пинками прогнала слишком настойчивую служанку, которая утром пришла за ней и снова улеглась в постель — досыпать.

После этой выходки, воспитательница Камилла, хоть и имела полномочия от аштуга для справедливого и разумного наказания подопечной, всё же не решилась на это. Кто знает, что именно аштуг сочтёт справедливым и разумным, как бы самой не пострадать. Она подробно изложила в письменном виде все прегрешения Генриетты и отправила Хилберту гонца с письмом — подробным докладом о поведении его младшей сестры.

Девушка не сразу узнала об этом донесении, поэтому для неё внезапный приезд старшего брата стал полной неожиданностью.

Когда служанка сообщила ей о нём, в душе девушки всколыхнулись самые разные чувства. В этот раз, она не смогла сразу понять: рада она визиту брата или нет? С одной стороны, противное однообразие, текущих в скучной и неприятной работе, дней и постоянная скука измотали её, хотелось каких-нибудь перемен любой ценой. С другой стороны, ей было непередаваемо страшно идти к брату в кабинет, когда её вызвали, даже, колени немного дрожали и подгибались.

— Я получил письмо от твоей воспитательницы, госпожи Камиллы. Она жалуется, что твоё поведение сильно испортилось в последнее время, — брат даже не обнял её, как обычно, когда они до этого долго не виделись.

Генриетта исподлобья, с опаской смотрела на огромного сильного мужчину перед собой. В его ровном холодном тоне были отчётливо слышны лишь сухие, жесткие нотки, ни капли тепла. Девушка невольно с грустью подумала о том, что Хилберт явно больше не считает её своей милой маленькой сестричкой. Они и раньше никогда не были настолько близки, чтобы обо всём на свете разговаривать по душам, но, всё же, Генриетта всегда ощущала искреннюю заботу и надёжную защиту старшего брата. Сейчас это привычное родное ощущение рядом с Хилбертом совсем исчезло. Девушка поняла, что она лишь боится его.