Poli Sa – Власть денег (страница 34)

«Тим.»

Не Тимофей. Не «вы». Тим.

Коротко. По-свойски. Без разрешения. Я перешла на «ты» и сократила его имя, отыгрывая его ход с «Линой» и со стопкой. Парируя удар. Показывая, что я в игре.

На его лице снова промелькнуло то самое, едва уловимое движение - не улыбка, а тень ее, более сложная и темная. Он не поправил меня. Не нахмурился. Он просто кивнул, один раз, коротко и четко, как будто ставя печать на новом, только что заключенном договоре.

Принято.

Теперь мы - Тим и Лина.

И все, что будет дальше, будет происходить уже между ними.

Кивок был всем. Разрешением. Признанием. Он принял новый параметр в наше уравнение, и мир вокруг сдвинулся на свою ось. Теперь он был не Владелец, а Тим. Я была не Инцидент, а Лина. И этот кабинет, эта ночь, эта невыносимая тишина - принадлежали нам. Нам. Пока что только на словах, но слова в эту ночь имели вес бронебойных снарядов.

Он не засмеялся. Не сказал «можно и так». Он просто кивнул, и в этом кивке была вся его суть - сдержанная, честная, без лишней шелухи. Он принял правила игры, которые мы только что вдвоем придумали. И теперь сидел напротив, ожидая следующего хода, но уже не как противник, а как партнер по этому странному, предрассветному дуэту.

- Только когда в кабинете есть кто-то, - сказал он наконец, и его голос, казалось, стал еще тише, вбирая в себя всю густоту ночи, - кто не боится тишины.

Он сделал паузу. Его взгляд, все такой же прямой, чуть смягчился. В нем появилась та самая глубина, которая раньше пугала, а сейчас затягивала, как водоворот.

- И своего имени. Лина.

Он произнес мое имя снова. Теперь не как открытие, а как утверждение. Как факт. Как что-то, что теперь принадлежало не только мне, но и этому пространству между нами.

Диалог, если это можно было так назвать, шел теперь по совершенно новым рельсам. Мы говорили на «ты». Мы использовали короткие, обрубленные имена, как пароль для своих. Мы не пытались заполнить тишину словами - мы вплетали их в нее, как темные нити в серую ткань ночи. Каждое слово было взвешено, обдумано, но при этом - страшно искреннее. Потому что врать теперь, под этими именами, было бы кощунством.

Он не спрашивал, почему я здесь. Он видел. И, кажется, понимал больше, чем я могла бы рассказать. А я не спрашивала, почему он позволил мне войти, почему дал рубашку, почему не выгнал. Ответ был в его взгляде. В этой усталой, солидарной ясности, которая говорила: «Я тоже устал. От всего. И ты - не лишняя. Ты - вовремя».

Мы сидели, и между нами не было больше барьера из статусов, возрастов и прошлого. Был только стол. Две пары глаз, не желавших отводиться. И два имени, которые теперь звенели в тишине, связывая нас невидимой, но прочнейшей нитью.

Он не двигался ко мне. Не пытался сократить оставшиеся сантиметры. Он просто был. И его присутствие было сейчас важнее любого прикосновения. Потому что прикосновение можно было бы счесть случайностью, порывом, ошибкой. А это - это было решением. Осознанным. Таким же твердым, как его кивок.

И я сидела. Не съеживаясь, не пытаясь стать меньше. Занимая свое место в его мире. Принимая его присутствие в своем. Это был новый вид близости - безмолвный, доверительный, пугающий своей простотой и необратимостью. Мы уже не могли стать прежними. Потому что теперь у нас были имена для друг друга. И эти имена меняли все.

Теперь, когда имена были произнесены и приняты, тишина стала другой. Она не давила - она обволакивала. Как теплая, плотная вода, в которой можно парить без движения. И в этой новой среде наши взгляды обрели странную, гипнотическую свободу.

Раньше я ловила его взгляд украдкой, отводила глаза, чувствуя себя под прицелом. Теперь я могла смотреть. Прямо. Долго. И он смотрел в ответ.

Мой взгляд скользил по его лицу, как по новой, запретной территории, на которую мне только что выдали пропуск. Я изучала линию его бровей - темных, прямых, без привычной мужской нахмуренности. Ресницы - длиннее, чем положено мужчине, от этого его пронизывающий взгляд казался еще более несправедливым. Скулы - высокие, резкие, будто высеченные из того же материала, что и весь его безупречный мир. И губы. Узкие, четко очерченные, обычно сжатые в тонкую, неумолимую линию. Сейчас они были расслаблены. Приоткрыты. И по ним, как мне казалось, пробегала тень того же вопроса, что крутился у меня в голове:

«Что, черт возьми, происходит?»

Он смотрел на меня. Не на рубашку. Не на голые ноги. Его взгляд опускался к моим губам, задерживался там, заставляя меня инстинктивно облизнуться, почувствовав внезапную сухость. Потом поднимался обратно к глазам, и в этой петле - губы-глаза, глаза-губы - было столько немого напряжения, что воздух, казалось, начал потрескивать статикой.

Я не думала словами. Мысли приходили обрывками, телесными ощущениями.

«Он хочет меня поцеловать. Сейчас. Я это вижу. В уголках его глаз, в том, как он чуть наклонился вперед, будто преодолевая невидимое сопротивление. Он хочет перейти последние сантиметры и»

«и я хочу того же. Боже, как я хочу. Не потому что это правильно. Не потому что так надо. А потому что мое тело, все мое существо кричит от необходимости почувствовать, что это - реально. Что он - реальный. Что эта ночь, эта тишина, это имя «Лина» на его губах - не сон.»

Но вместе с желанием пришла и леденящая ясность.

«Но если Тим это сделает если он поцелует меня сейчас это будет последняя черта. После нее обратного пути не будет. Это будет здесь. На этом столе, в этом кабинете, где все пахнет им и порядком. Это будет либо концом «инцидента» - быстрым, жарким, стыдным забвением. Либо началом чего-то, что не вписывается ни в один из моих планов. Ни в один из его, я уверена.»

Я замерла в этом противоречии. Желание тянуло меня вперед, к нему, через стол. Страх и какая-то первобытная осторожность цеплялись за спинку кресла. А он он просто смотрел. И в его взгляде я читала ту же борьбу. Не искушение и мораль. А что-то более глубокое. Ответственность. Не за меня. За это. За то, что могло вспыхнуть между нами, если кто-то из нас дрогнет.

Мы зависли в этой петле взглядов, в точке высшего напряжения, где каждый миг растягивался в вечность. Он был так близко, что я, казалось, чувствовала тепло его кожи, запах текилы и ночи, исходящий от него. И так далеко - за непреодолимой стеной собственных решений и страхов, которые вдруг стали нашими общими.

Мир снова сжался. До размера этого кабинета. До двух кресел. До четырех глаз, которые не могли оторваться друг от друга, и двух пар губ, разделенных невыносимым, сладким, опасным сантиметром пустоты.

Напряжение достигло точки, где физическое тело начало действовать вопреки воле. Мои пальцы разжались на подлокотнике, ладонь снова лежала открытой, но теперь она была влажной. Мышцы ног под столом напряглись, готовые оттолкнуться, чтобы либо встать и уйти, либо сократить эту проклятую дистанцию. Дыхание стало поверхностным, частым, грудная клетка вздымалась под тонкой тканью, и я видела, как его взгляд следит за этим ритмом, как темнеют его зрачки.

И он тоже изменился. Небольшое, едва заметное движение: мышцы его предплечья, лежащего на столе, напряглись, обозначив рельеф под кожей. Сухожилия натянулись. Он готовился к действию. Его тело, всегда такое собранное и контролируемое, подавало сигнал готовности. Казалось, вот-вот. Секунда. Еще одно мгновение этой невыносимой тишины, и он переломит ее. Встанет. Обойдет стол. Или просто протянет руку через эту дурацкую пропасть и коснется меня. И все - точка невозврата будет пройдена. Исчезнет неопределенность. Останется только факт. Жесткий, неопровержимый, обжигающий.

Я затаила дыхание. Ждала. Внутри все кричало от противоречия: «Да, сделай это, сделай это сейчас» и «Нет, только не так, не из-за этой вселенской усталости и жажды забвения».

И он

Не сделал.

Он не сорвался. Не поддался импульсу, который был написан в каждом мускуле его тела. Вместо этого он медленно, с почти болезненным усилием, откинулся назад. Его спина коснулась кресла с глухим звуком. Рука с предплечья соскользнула на колено. Но его взгляд - его взгляд не оторвался. Он стал другим. В нем не было разочарования. Не было отступления. Было внимание. То самое, хирургическое, аналитическое внимание, которое он, вероятно, уделял самым сложным проблемам. Но сейчас оно было направлено не на проблему. На нас. На эту ситуацию. На этот накал страстей, который висел в воздухе, густой, как сироп.

Он смотрел на меня, и в его глазах я видела, как он взвешивает. Не меня - последствия. Не сиюминутное желание - то, что будет после.

И тогда он нарушил тишину. Голос его был низким, тихим, но каждое слово падало с четкостью отточенного лезвия.

- Слишком быстро, Лина.

Он снова назвал мое имя. Не как ласку. Как констатацию факта, на котором нужно построить логическое умозаключение.

- После всего сегодняшнего, - продолжил он, и его взгляд скользнул по моему лицу, будто вспоминая синяк, грязь, отчаяние в моих глазах у двери. - Слишком похоже на бегство.

Он сделал паузу, дав этим словам врезаться в сознание.

- В другую крайность.

Я поняла. Сразу. Без объяснений. Он отказывался не от меня. Он отказывался от легкого пути. От того, чтобы использовать эту вспышку, этот всеобщий крах защит, как трамплин для простого, животного решения. Поцелуй. Секс. Забвение в теле другого. Это было бы легко. Это было бы логично, в каком-то извращенном смысле. Физическая разрядка после эмоционального короткого замыкания.