Poli Sa – Власть денег (страница 30)

Вода. Она все еще была на ней. Не в лужах, а в атмосфере. Влажные светлые пряди волос, липшие к вискам и шее. Лицо, вымытое до скрипа, бледное, почти прозрачное, с каплей, застывшей на кончике ресницы. Кожа на плечах и ключицах, гладкая и сияющая под светом лампы, казалась новой, только что открытой.

И рубашка.

Моя рубашка.

Сланцево-серая ткань, такая строгая и чуждая на мне, на ней обрела какую-то невероятную, мягкую жизнь. Она была на ней велика, конечно. Плечи сползали, создавая глубокий, небрежный вырез. Рукава были закатаны до локтей толстыми, неаккуратными валиками, обнажая ее тонкие, изящные запястья. Основное полотно рубашки ниспадало свободными складками, скрывая линии ее тела, но заканчивалось. Где-то высоко на бедрах.

А ниже были ноги. Голые. Длинные, стройные, бледные, с едва заметными каплями воды, скатившимися с мокрых волос и высыхавшими на коже. Она стояла босиком на темном паркете, ее пальцы ног слегка поджались от прохлады.

«Моя рубашка. Чертовски идет ей.»

Мысль пронеслась стремительно, обжигающе, вырвавшись из самых темных, запретных глубин, куда я даже сам боялся заглядывать. Она не была оценкой. Она была констатацией факта, который ударил с силой физического воздействия. Это видение - она в моей одежде, такая уязвимая и в то же время невероятно своя - было самым прямым, самым безжалостным вторжением в мою систему из всех возможных. Оно не ломало защиту. Оно просто проходило сквозь не-, как призрак сквозь стену, оставляя после себя ледяной восторг и панику.

Я замер. Не смог отвести взгляд. Мои глаза, против моей воли, скользнули от ее лица вниз, по линии открытой шеи, по складкам ткани на груди, к тому месту, где ткань заканчивалась, и начиналась гладкая, белая кожа бедер. Я видел каждую каплю, каждый мускул, напрягшийся под ее кожей от неловкости.

И она - почувствовала. Ее взгляд, который сначала был робким, вопросительным, встретился с моим. Уловил его траекторию. Задержался на моих глазах, и в ее собственных что-то дрогнуло. Не страх. Не гнев. Смущение. Острое, жгучее, окрасившее ее щеки легким румянцем. Она поняла, что я вижу. И что мне что это зрелище на меня действует.

Это осознание с обеих сторон повисло в воздухе, густое и неловкое.

Адреналин ударил в виски. Надо было что-то делать. Слово. Жест. Любое действие, чтобы разрядить эту наэлектризованную тишину, чтобы вернуть хоть тень контроля над ситуацией и над собственными реакциями.

Я резко, почти грубо, отвел глаза. Повернулся к столу. К бутылке. К стопкам. Мои движения были резче, чем обычно, не такими выверенными. Я схватил бутылку, налил. Не глядя на уровень. Жидкость плеснулась через край первой стопки на полированное дерево. Я проигнорировал это. Налил вторую. Поставил бутылку с глухим стуком.

Ритуал. Спасительный, понятный ритуал. Действие, в котором можно утопить панику, замешательство, этот странный, сжимающий горло комок.

Я все еще не смотрел на нее, чувствуя ее взгляд на себе, на моих руках, на этом неуклюжем спектакле спасения.

- Садитесь, - прорычал я, и голос мой звучал хрипло, непривычно для моих собственных ушей. Я пододвинул одну из стопок к краю стола на ее сторону. Приказ. Укрытие. Еще одна линия обороны, которую я сам же и разрушил, но отчаянно пытался восстановить хотя бы видимость.

Текила в стопке стояла, отражая свет, как маленькое, янтарное, обманчиво спокойное озеро. За ней должна была последовать она. И тогда тогда нужно было решать, что делать дальше. Но для начала нужно было пережить этот момент, когда она сядет, и ткань моей рубашки подтянется еще на сантиметр выше, и этот сантиметр будет значить больше, чем все предыдущие часы молчания.

Она не села сразу. Я чувствовал ее колебание, витал в воздухе, как статический заряд. Я смотрел на свою стопку, на темное дерево стола, на то самое влажное пятно от пролитой текилы. Все, что угодно, лишь бы не поднимать взгляд и не увидеть снова ее бледные ноги на моем полу, ее пальцы, вцепившиеся в подол моей же рубашки.

Потом - легкий шорох ткани, едва уловимый звук шага. Она села. Я не видел этого, но ощутил изменение в пространстве: ее присутствие стало ближе, плотнее. Она заняла свое место в кресле напротив, приняла предложенную позицию в этой немой игре.

Только тогда я позволил себе поднять глаза, но не выше уровня стола. Ее руки - теперь сухие, чистые - лежали на коленях, пальцы все так же были слегка сжаты. Пол рубашки теперь лежал складками на ее бедрах, прикрывая все, что нужно, но воображение, это чертово предательское воображение, уже нарисовало картину и отказывалось ее стирать.

В голове гудело. Мысли, обычно четкие и рассыпанные по полочкам, превратились в хаотичный рой.

«Алиса.»

«Бар.»

«Утренняя поставка.»

«Отчетность.»

«Встреча с поставщиком в»

Но все эти пункты плана, все эти якоря, за которые я цеплялся каждый день, потеряли вес. Они казались бумажными, ненастоящими по сравнению с плотной, живой реальностью этой ночи. Этого кабинета. Этого человека напротив.

Это утро, ясен пень, будет долгим. Оно уже выбилось из всех мыслимых графиков. Не было плана на тот случай, если в пять утра в твоем кабинете сидит девушка в твоей рубашке после того, как ее облили дерьмом в прямом и переносном смысле. Не было протокола. Была только эта звенящая тишина, два полных бокала и необходимость сделать следующий шаг. Но какой?

Старый я, тот, что был две недели назад, уже знал бы ответ. Отвезти домой. Дать денег на такси. Кивнуть. Закрыть дверь. Вернуться к порядку.

Но этот я этот я смотрел на нее, на тень синяка, угадывающуюся под тонкой тканью на ее предплечье, на влажные ресницы, на покусанную губу, и понимал, что старые решения больше не работают. Они были как ключи от двери, которая уже была взломана.

Мне нужно было принять новое решение. Не реактивное, не по протоколу. Сознательное. И, возможно, самое безрассудное в моей жизни.

Я медленно потянулся к карману брюк, где лежал телефон. Движение было нарочито медленным, чтобы не спугнуть. Я вынул его, положил на стол. Экран был темным, немым укором.

Мои пальцы привычно нашли клавиши, не глядя. Сообщение Кате. Это было логично. Практично. Алиса не должна видеть это. Что бы «это» ни было. Она должна быть в безопасности, в тепле, в привычном мире. Моем старом мире.

Я набрал коротко, без лишних слов, как всегда:

«Тим» [05:56]

- Алиса сегодня целый день с тобой. Все в порядке. Спасибо.

Палец завис над кнопкой отправки. Это был не просто текст. Это был акт капитуляции. Признание того, что я не справлюсь. Что я выбираю не справляться с ролью отца в сегодня, потому что есть нечто иное, что требует всего моего внимания. Чувство вины, острое и знакомое, кольнуло под ребра.

«Лена, прости.»

Но рядом с виной было другое чувство. Огромное, пугающее, освобождающее чувство права. Права на этот беспорядок. На эту ошибку. На эту ночь.

Я нажал «отправить».

Щелчок вибрации подтверждения прозвучал оглушительно громко. Я перевернул телефон экраном вниз, отрезав себя от внешнего мира. От планов. От долга. Осталось только здесь и сейчас. Этот кабинет. Эта текила. Она.

Я наконец поднял глаза и встретил ее взгляд. Она наблюдала за мной, за этим маленьким спектаклем с телефоном. В ее глазах было понимание. Она знала, что это значило. Что я только что сделал.

Я взял свою стопку. Поднял ее. Не для тоста. Как якорь.

- За нелегкий выбор, - сказал я. Голос был тихим, но в нем не было хрипоты. Была усталая ясность.

Я не уточнил, о чем речь. О ее выборе прийти сюда? О моем выборе пустить ее? О решении оставить Алису у Кати? Пусть это будет обо всем сразу. Пусть это будет за ту трещину, что пошла по льду нашего контролируемого одиночества, и за ту странную, новую землю, что открылась под покровом ночи.

Я выпил. Она, не отводя глаз, последовала за мной.

Поставив стопку, я больше не чувствовал необходимости спасаться в ритуалах. Контроль был отпущен. Штурвал отдан. Теперь оставалось только одно: плыть. И смотреть, к какому берегу, к какой буре, к какому рассвету вынесет нас это течение.

Глава 12.

Тишина после душа была густой, как вата. Но не давящей. Другой. Она вобрала в себя шипение воды, стук моего сердца и теперь лежала в комнате чистым, прохладным слоем. Я сидела в кресле, слишком большом, слишком глубоком, и пыталась в нем не утонуть.

Но утонуть было некуда. Меня держала на поверхности ткань. Его ткань.

Рубашка. Она была на мне, и это ощущение перекрывало все остальное. Не вес - она была легкой. А присутствие. Ткань цвета мокрого асфальта облегала плечи не как моя одежда, а как чужая кожа, которую мне дали на время. Она пахла. Не парфюмом. Чистотой. Дорогим кондиционером для белья. И чем-то еще, едва уловимым - деревом, может быть, или холодным металлом. Его запахом. Точнее, запахом его порядка.

Я втянула воздух носом, пытаясь разобрать ноты. И поймала себя на том, что делаю это не с отвращением, а с жадным, почти болезненным любопытством. Этот запах вытеснял другое - сладковатую вонь сиропа, табачный душок от дыхания Ирен, тот липкий шлейф унижения, что тянулся за мной с порога «Ночи». Он был антидотом. И тюрьмой.

Потому что, сидя в этой рубашке, я не могла забыть, чья она. Он не «парень». Не Тимофей из парка, с которым можно обменяться колкостями. Он - Он. Владелец. Хозяин этого места и, кажется, всего, чего касается. Ему сколько? За тридцать, однозначно. Может, под сорок. Года не были вырезаны у него на лице, но они читались в глазах - темных, слишком знающих. Он смотрел на мир так, будто уже видел все его варианты и выбрал самый безошибочный, самый скучный. У него наверняка была жизнь. Налаженная, обустроенная, с графиком и счетами. Семья? Возможно. Женщина? Наверняка была. Такие не бывают одни. Они либо выбрали одиночество сознательно, либо их выбрали.