Пола Вольски – Белый трибунал (страница 17)
Тред не стал даже спрашивать куда.
Он снова проследовал за надзирателем сквозь гранитное чрево крепости Нул, спустился на несколько этажей и оказался на кухне. Горячий воздух пахнул ему в лицо прогорклым маслом, толстые крысы с явной неохотой уступали им дорогу. Здесь, под надзором единственного откровенно скучающего капрала, трудились восемь или девять заключенных. Эти старики, сутулые, слабые и подавленные, явно не были способны даже на малейшее сопротивление.
— Капрал Вонич, — позвал Хорек.
— Так точно, — равнодушно отозвался капрал.
— Я привел вам мелкого, слабосильного и ленивого пола. Отработанный материал, к сожалению. Уже умудрился покалечиться и, несомненно, потеряет левую руку. Начнется воспаление, потом ампутация… Долго не протянет. А пока можете попытаться найти ему дело.
— Слушаюсь.
— Я надеялся на тебя, Тринадцатый, — сурово обратился к Тредэйну Хорек. — Но ты проявил себя не лучшим образом и оказался непригоден к настоящей мужской работе. Здесь ты на своем месте, и я вынужден тебя оставить.
Разочарованный надзиратель развернулся и ушел. Капрал Вонич уныло рассматривал нового подопечного.
— Вечно мне достаются одни отбросы, — пожаловался он. — Ты только в овощной погреб и годишься. Сюда.
Тред последовал за ним к маленькому темному отверстию в стене кухни. Вонич развернулся, схватил мальчика за руку и втолкнул в темную неизвестность. Тредэйн споткнулся на короткой лесенке, не удержался на ногах и растянулся ничком у ее подножия. Сверху донесся голос:
— Будешь лущить бобы, — распорядился капрал Вонич. — На это, надеюсь, способен даже такой увечный малец, как ты. И не думай валять дурака. Я скоро зайду посмотреть, сколько ты сделал, и смотри, чтобы я остался тобой доволен!
Голос смолк. Капрал удалился.
Тред медленно приподнялся и стал осматриваться. В овощном погребе было не слишком темно. Сквозь затянутые толстой решеткой отверстия в стене сочился слабый свет. Глаза быстро привыкли к полумраку, и мальчик разглядел низкое помещение с мокрыми каменными стенами и покрытым плесенью полом. Деревянные перегородки разделяли груды брюквы, бобов, пастернака, редьки и луковиц. В углу виднелась куча ветоши. При виде овощей, пусть грязных и подгнивших, мальчик вспомнил, насколько он голоден. Сколько же он не ел? Нужно обязательно поесть, хоть чего-нибудь, а то ведь такой возможности может больше не представиться.
Неловко поднявшись на ноги, Тред подобрался к ближайшей куче редьки, схватил одну, наспех стер грязь и вонзил в нее зубы. Оторвав порядочный кусок, он стал жадно жевать.
Бесполезно. Прошлогодний клубень оказался невкусным и жестким — сухим, как картон, и горьким, как проигрыш. Совершенно несъедобным.
Тредэйн с отвращением отшвырнул редьку. Она пролетела по воздуху и упала на кучу тряпья в углу.
Та зашевелилась и пробурчала:
— Я тебя не трогал. За что ты меня?
5
Тред шарахнулся в сторону, но сдержался и молча смотрел, как куча тряпья медленно разворачивается. С жалобным оханьем и кряхтением из нее вылез на четвереньках и уселся в углу скорченный старик. Если заключенные в кухне показались мальчику дряхлыми и бессильными, то по сравнению с этим старцем они были бодры и полны сил. Иссохшее бледное тело скрывалось под грязными лохмотьями. Лицо было невероятно старым, годы изуродовали и высушили его. Глаза на морщинистом лице затянулись пленкой, беззубый рот запал, кожу выбелило временем и темнотой, и все это окружала копна немытых седых волос и борода.
Живой призрак. Ему, должно быть, тысяча лет!
Мальчик смотрел на старика круглыми от изумления глазами, но тут призрак дрожащим голосом повторил:
— За что ты меня?
— Я не хотел. Я нечаянно, — Тред обрел наконец дар речи. — Я не знал, что тут кто-то есть.
— Значит, ты слепой. Потому тебя сюда и прислали?
— Нет, я не слепой.
— И не слабоумный, судя по голосу. Тогда почему же? Подойди поближе, дай мне себя рассмотреть.
Тред послушно шагнул к нему, и оба принялись разглядывать друг друга. Кожа призрака была сухой и тонкой, как пыль. На худых, как у скелета, руках выделялись распухшие суставы. Каждая костяшка была с боб величиной. Поразительно.
Старец, не менее удивленный тем, что увидел, пробормотал:
— Да ведь ты еще ребенок!
— Я не ребенок!
— Сколько тебе лет?
— Тринадцать.
— И ты заключенный?
— Да.
— Бедное, несчастное дитя!
У Тредэйна защипало глаза, вот-вот польются слезы. Что угодно, только не это! Чтобы удержаться от позорной слабости, мальчик торопливо спросил:
— А сколько лет
— Сколько лет? — старик недоуменно помолчал. — Не помню. Кажется, я родился в год наводнения.
— Которого из?
— Великого.
— И сколько же вы здесь?
— По-моему, вечность.
— Не со мной, — прошептал он, не замечая, что думает вслух.
— О чем ты?
— Ни о чем. Простите, что я попал в вас, сэр. Это вышло случайно. — И, сочтя бесполезный разговор оконченным, Тред вернулся к куче бобов.
— Сто пятьдесят семь, — объявил старец.
— Простите?
— Э, да у тебя прекрасные манеры, мальчик. Хотел бы я знать, где ты получил такое воспитание. Никто не говорил со мной так вежливо-с… не помню уж, с каких пор. Да если подумать, может, и никогда не говорил.
Болтовня слабоумного старца раздражала, но беднягу винить не приходится. Лучше не обижать его, но и не потакать его трепотне. Тред ответил слабой улыбкой и сдержанным кивком, после чего снова сосредоточился на бобах. Но необщительность собеседника не смутила старца.
— Здесь я — Сто Пятьдесят Седьмой, — поведал он мальчику. — Это официально. Неофициально меня иногда называют «Первый», потому что я старейший из здешних полов. А с тех пор как я потерял последние зубы, шутники из охраны прозвали меня Клыкачом.
— А что, — спросил Тред, — эти шутники все такие остроумные, как сержант Гульц?
— Нет. Никто не сравнится в остроумии с Гульцем, кроме разве что самого коменданта.
— Ты называешь себя «пол». Что это значит?
— Политический заключенный, в отличие от обычного уголовника, или «уга». Нас всегда содержат порознь, так что мы даже не видим друг друга. Так положено, чтобы предохранить угов от заразы нравственных и умственных извращений, но, в сущности, так лучше и для нас. Мне говорили, что среди угов попадаются сильные и дикие, как бешеные медведи. А другие, по слухам, походят на ядовитых змей. А кое-кто напоминает гигантских насекомых, наделенных дьявольским разумом. Не хотел бы я повстречаться с ними! Поверь, мой мальчик, тебе повезло, что ты попал к полам.
— Меня просто распирает от благодарности.
— Полы и уги, — оживленно продолжал старик, — различаются по всем возможным признакам. Им даже номера присваивают по-разному. Угам — четные, полам — нечетные, как мой Сто Пятьдесят Седьмой, например. Но ты, дитя, можешь звать меня Клыкачом. Это короче и проще запомнить.
— Если вам так больше нравится…
— А ты сам?..
— Тредэйн.
— Но тебе же дали номер?
— Меня зовут Тредэйн ЛиМарчборг.
— А, чувство собственного достоинства, к тому же ярко выраженное. И одет хорошо. Одежда измята и запачкана, но цела. Фигурка по-мальчишески тонкая, но без признаков постоянного недоедания. По всему ясно, что ты пробыл здесь недолго.