Пола Маклейн – Облетая солнце (страница 74)

Так же как и Карен, я уже не могла больше плакать, у меня не осталось слез. Но горе, сжимавшее сердце, нашло неожиданный выход. Когда церемония закончилась и друзья Дениса начали спускаться с холма вниз, я задержалась, чтобы взять горсть красной глины с его могилы. Я сжала в руке осыпающийся комок — прохладный, липкий, похожий на сгусток крови. И очень, очень древний. А затем разжала пальцы. Что ж, пусть даже печаль Карен дает ей какие-то особые права на Дениса, пусть даже ее любовь к нему общепризнанна и возвеличена теперь его смертью — я вовсе не старалась ее превзойти. Я не соревновалась с ней — я вдруг неожиданно поняла это. Я и Денис — мы оба, подобно Икару, отважно устремлялись к солнцу и падали на землю, чувствуя на губах горьковатый вкус пыли, воска и разочарования. Денис не принадлежал ни ей, ни мне. Он никому не принадлежал и никогда принадлежать не будет.

После похорон Дениса я вернулась в Найроби. В коттедж, где жила. В коттедж Дениса. Однако вся обстановка вокруг приводила меня в отчаяние. Его книги, его вещи. Мне было нестерпимо думать, что его блестящий ум, его интеллект — их просто больше не существует, они исчезли. Я никогда не услышу его смех, его сильные руки не коснутся моих. Я не увижу, как собираются морщинки вокруг его светло-карих глаз, когда он улыбается. Когда он упал с небес на землю, все, чем он был, чем мог бы стать, все, что было связано с ним, — все исчезло. Он унес с собой мое сердце — я знала это точно. Как мне вернуть его назад, как дальше жить?

Я не знала, куда деть себя, чем заняться. В конце концов я поехала в Эльбургон, в Мелелу. Отец удивился, что я вернулась, но вопросов задавать не стал. Но даже если бы он спросил о чем-то, я вряд ли бы ему ответила. Больше всего я желала остаться одна. Одиночество и лошади — вот что всегда помогало мне пережить беду, снова обрести веру в себя. Несколько недель подряд я вставала рано на рассвете и выезжала верхом, используя время прогулки, чтобы подумать. Окружающая природа была все также прекрасна. Высокие раскидистые кедры словно плыли в прохладном утреннем тумане, вдалеке вздымалась извилистая череда холмов — голубоватая дымчатая линия, уходящая в бесконечность. Все было великолепно, как прежде. Но меня не оставляло стойкое ощущение — все не так. Что-то исчезло, что-то неуловимое, но очень значимое. Мне казалось, что, несмотря на все великолепие, Мелела как будто насмехается надо мной. Еще совсем недавно я связывала с этим местом столько надежд. Я верила, что нам с Мэнсфилдом удастся возродить здесь ферму Грин Хиллс, изменить печальное прошлое, от которого саднило душу. В глубине души я страстно желала вернуть все, что было утрачено, затоптано, — мои прекрасные воспоминания о поре, когда я была совсем девчонкой. Ночные походы по лесу с арапом Майной, скачки наперегонки с Киби по высокой, выгоревшей на солнце траве. Эту милую привычку дождаться, пока стемнеет, и, выскользнув в окно с верным Буллером, бежать, сверкая пятками, во весь дух в лес и ничего, ничего не бояться. Я верила: все возродится в один прекрасный день.

Но все, чего мы с Мэнсфилдом добились, — так это дошли до полного разлада. Унижая друг друга скандалами и оправданиями, мы нанесли себе глубокие душевные раны. Джервис жил где-то в тысяче миль от меня. Случались минуты, когда мне становилось нестерпимо больно при мысли о нем, хотелось выть во весь голос. И то же самое я испытывала, размышляя о Денисе. Одна сокрушительная потеря наложилась на другую, точно две черные отметины в моей душе. Одна тень наплыла на другую, одна печаль соединилась с другой, пустота вытесняла пустоту, что можно было с этим сделать?

Я видела: отец переживал за меня. Но никто не мог мне помочь, никто не мог успокоить, пока однажды я не услышала знакомое потрескивание пропеллера над холмами — Том появился на своем «Мосе» в чистом, безоблачном небе над фермой. Используя наш загон в качестве аэродрома, он посадил машину легко — точно перышко упало.

— Ну и как ты тут? — спросил он, выключив мотор и спрыгнув с крыла на траву.

— Ну, знаешь… — Я чувствовала себя потерянной и не находила слов. Впрочем, мне не пришлось утруждаться. Том молча вручил мне летный шлем, и я уселась в кабину позади него. Когда мотор заработал, я вдруг испытала радостное волнение, почти забытое. Сиденье подо мной завибрировало, все вокруг дрожало, пока мы набирали скорость. Когда же мы взмыли над холмами и земля, стремительно удаляясь, осталась далеко внизу, я вдруг почувствовала, что сознание мое прояснилось. Впервые за последние недели. Холодный ветер дул мне в лицо и наполнял легкие. Здесь, наверху, мне было намного легче дышать, и даже постоянный шум винта и вой ветра не раздражали — напротив, эти звуки вносили умиротворение в мою израненную душу, давали надежду, которой так не хватало. Я вдруг вспомнила, как один масайский мальчишка спросил меня, а видела ли я Бога, когда летела там, за облаками. Том тогда стоял рядом, мы оба засмеялись и отрицательно покачали головами.

— Ну, тогда вам надо слетать повыше, — констатировал мальчик.

Наш полет с Томом длился довольно долго. Мы описали широкий круг над равниной, долетев до Нджоро на востоке и до Моло на севере. Крыло самолета поблескивало на солнце, точно волшебная палочка мага. Глядя на нее, я вдруг снова слышала робкий шепот надежды, возрождавшейся в моей душе. Что-то вроде освобождения, возрождения происходило со мной. Нет, не Бога я встретила на высоте, я увидела мою родную рифтовую равнину внизу. Это она стала моим доктором. Она простиралась, точно карта моей жизни — точки на ней обозначали этапы моей судьбы. Вдалеке я видела холмы, где располагалась ферма Карен, озеро Накуру поблескивало зеркальной гладью. Высокие холмы теснились грядой, вздымая заостренные вершины. Белокрылые птицы и красная пыль. Словно вся моя жизнь развернулась подо мной, безмолвно раскрывая секреты и показывая шрамы. Вон там я училась охотиться, и прыгать, и скакать на лошади, опережая ветер. А вон там меня чуть не съел молодой лев. Вон там арап Майна вручил мне боевой лук и, указав на маленькую, с листочек клевера, мишень, спросил: «Скажи, что ты видишь, Лаквет?» Все это было… Эта долина внизу означала для меня больше, чем просто дом. Она жила в моем сердце, в моей душе.

Только когда прибор показал, что у нас уже мало топлива, мы повернули назад, в Мелелу. Том остался пообедать у нас на ферме. На рассвете он собирался улетать, поэтому пошел спать рано. А мы с отцом еще долго сидели, потягивая горячий, горьковатый кофе. В комнате было очень тихо, приглушенный свет карабкался по стенам, рисуя тени, совсем как в моем детстве. Как-то само собой мне пришло на ум важное решение, и я сказала отцу, прервав долгую паузу:

— Я собираюсь вернуться в Найроби. Завтра утром я полечу с Томом. Хочу снова учиться летать.

— Хотел бы я знать, какой в этом толк, — сказал отец.

Я и в самом деле удивила его. И хотя я не знала точно, что он подразумевает под словами «в этом» — аэропланы или мое желание покинуть Мелелу, я сказала уверенно:

— Вот полети как-нибудь с Томом. Ты сам поймешь.

Он неотрывно смотрел в черную «лошадиную» книгу, служившую ему вместо Библии многие годы. Затем закрыл ее и провел пальцами по обтрепавшемуся переплету. И покачал головой.

— Я знаю, где мне положено быть.

— Я тоже знаю, — ответила я, и в этот момент четко осознала, что в этом и состоит правда.

— А что мы будем делать с лошадьми?

— Пока не знаю. Они ведь принадлежат не только мне, но и Мэнсфилду. Наш развод может затянуться на годы. Но как бы все это ни разрешилось, я хочу жить самостоятельно, сама зарабатывать себе на жизнь. Мне просто необходимо знать, что я могу о себе позаботиться.

— И ты все это собираешься делать при помощи полетов? — Его вопрос прозвучал недоверчиво.

— Вполне вероятно. Том говорит, что в будущем самолеты будут перевозить людей из одной точки в другую по всему свету, как сейчас пароходы. И я хочу быть частью этого процесса. Перевозить почту, посылки, ну, я не знаю что. У Дениса была идея проводить разведку для охотников. — Я впервые отважилась упомянуть его имя с того дня, как его опустили в землю. Но и сейчас голос мой дрогнул, а в горле встал комок. Дух Дениса словно на мгновение возник в комнате. Ведь это из-за него я решила начать летать.

— Но это же очень опасно. Не мне говорить тебе об этом. — Отец опустил голову, раздумывая. — Правда, ты ничего никогда не боялась, верно?

— Боялась, — призналась я, сама удивляясь, какие сильные эмоции вдруг всколыхнулись внутри. — Очень боялась. Я только не позволяла себе остановиться.

Уже было поздно, мы оба устали. Я встала, поцеловала отца в лоб и пожелала ему спокойной ночи. Однако, улегшись в постель, я, несмотря на усталость, почувствовала, как внутри меня пульсирует энергия, казалось бы утраченная и потухшая. Мысли приходили одна за другой — ясные и четкие, как никогда. Мелела, увы, не надежное место. Скорее всего, она рано или поздно исчезнет, как исчезла наша ферма Грин Хиллс. Пегас умрет, как умер Буллер, — великие, прекрасные герои моей юности и детства. И отец уйдет — будет угасать от старости, а может быть, это случится внезапно. Ничто не вечно. Перемены грядут, сокрушительные перемены — от них никуда не денешься. И мне предстоит пережить их. Так в детстве я пережила расставание с матерью, когда она вдруг села на поезд и… превратилась в дым. Меня удочерило племя, они дали мне новое имя — Лаквет. Однако имя ничего не значит само по себе. Я сама создала Лаквет, выковала ее из собственной печали, научившись любить окружающий меня мир, вместо того чтобы бояться его. Восторженно вникать в премудрости охоты, углубляясь в природу, даже если она причиняет иногда боль, — вот что помогло мне пережить беду.