Пола Маклейн – Любовь и пепел (страница 42)
— Тебе кажется, что чего-то не хватает, раз у тебя нет дочери? Ты об этом?
— Отчасти. — Он передвинулся на свою половину кровати и тяжело вздохнул. — Я просто хочу, чтобы у нас с тобой был ребенок. И я не понимаю почему, но я постоянно думаю о дочке. Иногда она кажется мне такой ясной и реальной, что я почти верю, что она уже у нас есть. — Он с трудом сглотнул, его голос сел от эмоций. — У нее твои волосы и твои глаза, и все хорошее в ней от тебя.
— А что в ней будет от тебя?
— Немного, пока она не подрастет. Тогда она научится рыбачить, плавать и ходить под парусом, как ее братья. Наша девочка рано научится плавать, будет как маленькая выдрочка, с веснушками от солнца.
От его слов во мне пробуждались чувства, к которым я была не готова.
Чем больше он говорил, тем отчетливее я начинала ее представлять, эту маленькую сияющую сущность дочери, золотой листочек, дрожащий в луче солнечного света.
— Выдра с двумя родителями-зайцами?
— Именно так, — сказал он. — Она будет читать по три книги до завтрака, как Мышонок, будет забавной, как Гиги, порядочной и доброй, как Бамби. В ней будем все мы.
— Ну, она просто прелесть. Как такую не захотеть? — Я замолчала, стараясь успокоиться. Мы так далеко зашли за один этот разговор, что мне нужно было время все обдумать. — Может быть, после того, как мы поженимся?
— Конечно, если для тебя важно, чтобы все было как у всех.
— Я не вынесу еще один скандал, а тебе нужно закончить книгу. Мы поймем, когда придет время.
— Мы будем так счастливы, — сказал он, прижимаясь ко мне. — Кто мог такое предсказать еще тогда, в Испании? Даже мы не могли.
— Никто, — тихо ответила я. — Точно не мы.
Глава 48
Был ясный, погожий день — день парящих фрегатов[17], плоских ватных облаков и томного, бездонного солнца. «Пилар», раскачиваясь на легком ветру, стояла на привязи в одной из наших любимых маленьких бухточек. Мы с Эрнестом остались на палубе, а мальчики взяли лодку и отправились на риф ловить рыбу с Бамби, который только вчера прибыл на остров. Он провел часть каникул с Хэдли и Полом в Майами, поэтому был уже достаточно загорелым, с взъерошенными светлыми волосами, точеными плечами и лицом, которое было настолько прекрасным, что напоминало об Ахилле или Аполлоне — лучших красавцах Олимпа.
Ему уже исполнилось шестнадцать, и он был безгранично предан своим братьям. Они плавали вдоль подветренной стороны рифа, плотно прижав к лицу маски для подводного плавания. Их легкие, деревянные гарпуны покачивались на медленных волнах. Стояла очень хорошая погода. Мальчики двигали своими длинными ногами и босыми ступнями.
Всем троим было невероятно комфортно в воде, но вокруг, прямо за маленькой полоской рифа, был безбрежный океан, таящий многочисленные опасности.
Я прикрыла солнцезащитные очки рукой, чтобы лучше видеть мальчиков.
— Думаешь, с ними все в порядке?
— Конечно, — ответил Эрнест. — Они с Бамби и знают, что нужно держаться вместе.
— Они, похоже, даже не боятся.
— Мышонок точно нет, вода — его стихия. Но Гиги знает об опасностях, которые могут поджидать по ту сторону рифа, и боится их. Ему не хотелось бы, чтобы его братья узнали об этом: с ними ему очень хочется казаться храбрее, чем он есть на самом деле.
Эрнест сходил вниз и вернулся с двумя высокими стаканами рома с кокосовой водой, колотым льдом и ломтиками лайма. Напиток был прохладным и очень вкусным, а лайм пощипывал язык, но я все равно не могла перестать переживать за мальчиков.
— Как ты думаешь, там их правда может поджидать какая-нибудь неведомая тварь?
— Вполне возможно. Прилив начался.
— По крайней мере, вода чистая. — Я стояла и смотрела на мальчиков, держа стакан в руке. Лодка раскачивалась подо мной. Я могла видеть форму рифа и то, как прилив кипит вокруг темных зубцов кораллов. Патрик поймал большого протоптера, Бамби остановился, чтобы помочь ему снять рыбу с наконечника гарпуна. Они оба смеялись, закидывая добычу в лодку, но теперь в воде должна была остаться кровь. Я повернулась к Эрнесту и предложила: — Возможно, нам лучше быть рядом с ними?
Он с любопытством взглянул на меня.
— Наверное, это хорошо, что ты так беспокоишься о них.
— Думаешь? Очень трудно заботиться о других. В итоге ты постоянно беспокоишься и чувствуешь себя беспомощным, мечтая, чтобы они жили вечно. А это все равно невозможно.
— Это и есть любовь для тебя. — Эрнест щурился от солнца, поднимая лебедкой якорь. Взобравшись на мостик, он завел маленький двигатель и увел судно вперед так, что мы едва не коснулись носом шлюпки, а левым бортом «Пилар» — рифа, и все же сумели остановиться не слишком близко к нему. Все это время я не сводила глаз с мальчиков, думая, что Эрнест, скорее всего, прав: по своей природе любовь всегда связана с риском. Но это совсем не значит, что все будет просто.
— Так лучше? — спросил он, когда, опустив якорь, снова подошел ко мне.
— Отсюда все видно. Спасибо.
Эрнест обнял меня, положив подбородок на мое плечо.
— Да, мамочка. Теперь все видно.
Мальчики без устали проплавали весь день и наловили много рыбы, которую мы приготовили сразу же, как вернулись в Финку. Рабирубия, протоптеры, бериксы — все, что наловили, они почистили сами, даже Гиги помогал потрошить и разделывал рыбу с точностью хирурга. Мы съели ее с беконом, луком и ломтиками испанского сыра, который Эрнест всегда держал в холодильнике. Рене приготовил прекрасный салат из помидоров и яблочный пирог, посыпанный сахаром и украшенный ложкой мягкого домашнего мороженого. Это был настоящий пир, достойное завершение нашего дня. Потом мы долго сидели за столом, освещенным свечами, как будто это было Рождество, а мальчики рассказывали мне свои любимые истории.
Патрик и Гиги больше всего любили рассказывать о летних каникулах в Вайоминге и о «Л-Бар-Т». Мальчики хвалились, как однажды увидели черного медведя, который напугал всех лошадей. У Эрнеста была самая пугливая лошадь, поэтому она отшвырнула его к ограде, о которую он сильно порезал лоб. Они поделились множеством историй, большая часть которых была о шрамах, падениях и царапинах, полученных вместе или по отдельности. Гиги говорил громче всех, выдавая множество деталей, как прирожденный рассказчик. Я чувствовала, что для него было важно говорить о каникулах, проведенных с семьей. Многие из них он проводил со своей няней в Ки-Уэсте, в доме на Уайтхед-стрит, или с ее семьей в Сиракузах в Нью-Йорке, пока не стал достаточно взрослым, чтобы отправиться в дорогу одному.
И все были безгранично рады, что Гиги стал ближе к семье. Он с блеском в глазах все говорил и говорил, пока Эрнест не взял инициативу в свои руки и не рассказал истории о Париже, где жил, когда Бамби был еще младенцем. Он вспоминал квартиру над лесопилкой, постоянное пронзительное жужжании пилы, резкий запах древесной пыли в воздухе и Бамби в коляске в Люксембургском саду в холодные осенние дни, греющего руки о голубей, которых Эрнест сбивал рогаткой. И живо описал, каково это сидеть в таких кафе, как «У Липпа» и «Клозери де Лила», и потягивать кофе с молоком, беседуя со своими замечательными друзьями.
— Ты был хорошим парижским ребенком, настоящее сокровище, — сказал Эрнест. — Все тебя безумно любили. Ты был такой красивый, пухленький и воспитанный.
— Расскажи Марти про Ф. Пусса, — настаивал Гиги, и Бамби был вынужден описать большого плюшевого перса, который охранял его колыбельку, когда он был младенцем, никого не подпуская к ней.
— Он отлично присматривал за Бамби, — рассказал Эрнест. — Лучше, чем наша
— Не может быть! — удивилась я. — Вы же не оставляли ребенка с котом?
— Мы и не оставляли, но кот сворачивался калачиком у ног Джона и защищал его от сквозняков, когда тот кашлял. Этот кот мог напасть на кого угодно, не сомневайся. Он знал свое дело.
— Теперь я знаю всё.
— Он был моим лучшим другом, — сказал Бам. — Мы должны завести здесь кошку. Как думаете?' Или, может быть, привезти из Ки-Уэста. У тебя же всегда были кошки, папа, и так странно, что тут нет ни одной.
— Я зарекся заводить кошек снова. — Глаза Эрнеста блестели, голос звучал весело. — Они слишком много едят.
— Я тебе не верю, — засомневался Гиги. — Ты позволял им есть с твоих рук дома прямо за столом. — Он повернулся ко мне, его лицо оживилось в свете свечей. — Папа называет их «сгустком любви». Ты ведь любишь кошек? — спросил он меня, и я уловила мольбу в его голосе.
Я уже сказала, что не люблю рыбалку. Возможно, он думал, что это мой последний шанс влиться в банду и стать одной из них.
— Люблю. Очень.
— Тогда решено, — сказал он с явным облегчением, и все рассмеялись.
Когда мальчики были дома, работа Эрнеста шла гладко и споро. Рукопись составляла уже больше четырехсот страниц, и на его столе стояла внушительная белая башня из листов рядом с заточенными карандашами и исписанными блокнотами.
Я все еще не могла даже подумать о том, чтобы снова начать писать, и не знала, смогу ли вообще вернуться к работе. Вместо этого я каждый день углублялась в свои мысли, удивляясь тому, как добры были со мной мальчики. Они впустили меня в свою жизнь, делились книгами и приглашали бросать монетки в грязные банки, или участвовать в забавном фехтовании метлами и теннисными ракетками, или смотреть, как они забираются на авокадовое дерево, а потом прыгают с него на землю. Я удивлялась, насколько легко я вжилась в роль мачехи и подруги. Мне нравились наши долгие разговоры с Бамби, или Бамблом, как я его называла. Мы прогуливались по нашему участку и сидели на террасе под палящим солнцем, наслаждаясь жарой, как счастливые золотистые ящерки. Он составлял мне компанию, пока Эрнест был занят. Мне нравилось слушать, как Бам размышляет о своем будущем, о вступительных экзаменах и о том, что он хочет изучать. Иногда же он говорил, что вообще не пойдет в университет.