Пол Тремблей – Хоррормейкеры (страница 35)

Мы ждем уже три минуты.

Кино не для всех. Кино для отдельно взятых…

В кинотеатре царит непринужденная болтовня, как будто все собрались на вечеринке. Кто-то не разговаривает – или уже наговорился. Мы снова оглядываемся на незнакомцев рядом с собой, наблюдаем за ними, как за персонажами кинофильма, и решаем, что кто-то из них посимпатичней других будет; и как же странно, что мы сейчас собрались вместе здесь, в темноте, расселись по рядам и смотрим невесть что! Кто они, все эти люди? Кто они на самом деле? Они хорошие люди? Как протекает их повседневная жизнь? Какие у них секреты? Мы задаемся вопросом, сколько людей в кинотеатре совершили ужасные, неописуемые поступки. Интересно, много ли тут, с нами, потаенных монстров. Наверняка же хоть один найдется.

Многие ли из них с радостью поступили бы с нами так же, как с Глистом?

Кто-нибудь непременно попробует взглянуть на себя как бы со стороны; как на незнакомца. Боится ли этот незнакомец из гипотетической параллельной реальности нас? Нужно ли ему нас бояться? «Хороший человек» – это, собственно, кто или что вообще?

Затем мы смотрим на наших друзей; девушки – на парней, парни – на девушек, болтающих и забывших про происходящее на экране. Мы удивляемся, насколько хорошо их знаем, и, не формулируя это прямо, думаем, что наши близкие, сидящие в большой темной комнате, – это метафора того, до чего же они на самом деле непостижимы. Мы задаемся вопросом об их секретах. Гадаем, а не совершали ли они ужасные поступки, как подростки в фильме. Прикидываем, насколько хорошо нас знают наши друзья и близкие. Если бы они взаправду хорошо знали нас, захотели бы по-прежнему быть рядом с нами? Преодолен второй порог ужаса. Вышеописанные мысли, думаем, никто не назовет приятными или вдохновляющими, и, чтобы отделаться от них, только и остается, что снова обратиться к экрану, несмотря на то что мы уже устали от него. Там застыло изображение, неизменное и статичное. Мы долго и пристально смотрим на него, и поначалу оно кажется частью театральной декорации, будто глядишь в окно – и понимаешь, что предстающий глазам ландшафт находится где-то в другом месте; что до него, вопреки впечатлению, не рукой подать.

Кто-то из нас (дома, либо в одиночестве, либо игнорируя разговоры вокруг) пристально смотрит на экран, и уже даже кажется, будто видны едва заметные изменения: вроде бы тени еле заметно колеблются, их контуры неуловимо меняются, и словно бы даже понимаешь, откуда вот-вот покажется монстр, – но нет, стоит моргнуть, и осознаешь, что ничегошеньки не изменилось. Кадр статичен.

Мы ждем уже четыре минуты.

Кому-то из нас везет – и это слово выбрано здесь не с намеренной иронией, хотя можно легко возразить, что знание правды не приравнивается к везению, – оказаться в кинотеатре, или у себя дома, или в квартире друга, где все спокойно. Действо продолжается достаточно долго, чтобы детишки могли поиграть, разрядить нервное напряжение, поделиться шуткой-другой, – все это необходимые аспекты непрерывного опыта, и вот мы, зрители, уже снова готовы к участию в дикой игре.

Кто-то из нас находится в шумном замкнутом пространстве и не обращает внимания на звуки вокруг, но не потому, что так хочет, а потому, что так надо.

Мы пристально смотрим на изображение и экран. На данный момент кто-то уже непременно забыл о Карсоне, думает только о себе. Все всегда зависит от нашей перспективы, и тут-то мы и понимаем, что одиноки, даже если это вроде бы не так.

Кто-то пытается проанализировать образ: пустая арка, пространство между ней и зрителем, тусклый свет на другом конце, омут тьмы, из глубин которого мы смотрим. Кто-то увидит здесь метафору, скрытые смыслы; на деле смысл всего один.

Кто-то пребывает в инстинктивном страхе перед тем, что образ окажется слишком прилипчив. Что потом, когда придет пора вернуться домой, лечь в кровать, выключить свет, он все еще будет стоять перед глазами. Возможно, образ явится позже в кошмарном сне – и там-то черная магия, положенная в его основу, раскроется в полную силу, ведь сны свободны от оков «правил жанра» и «хорошего тона». Хуже всего будет, если эта назойливая страшная картинка останется с нами и после пробуждения, когда придет черед открыть глаза среди ночи в темной, полной фантомов спальне.

Мы слишком долго смотрели на нее – как же ей исчезнуть после окончания фильма? Нравится нам этот фильм или нет, после такого мы его никогда не забудем.

Кто-то из нас еще помнит, что Карсон смотрит на то же изображение, а оно смотрит на него так же, как и на нас. Что оно видит? Мы ведь не хотим знать, что оно видит, не так ли?

Наконец, вот сейчас, когда время ожидания приближается к пятиминутной отметке, грядет преодоление третьего порога ужаса.

Мы знаем, что Карсон умрет в конце этой сцены, когда бы она ни закончилась. Мы знаем – он и сам знает, что умрет. Независимо от того, считает ли кто-то из нас, будто Карсон заслуживает того, что с ним произойдет, это случится с ним в любом случае. Мы знаем, что зрелище, наблюдаемое нами и переживаемое, – это подготовка к казни. Мы знаем, что смерть рано или поздно – еще через секунду, еще через минуту, еще через год… – появится в дверном проеме и посмотрит на Карсона в ответ, как однажды уставится и на нас тоже.

Мы знаем, что дом-лабиринт Карсона – это еще и наш дом. Мы чувствуем правду и знаем – возможно, более интуитивно, чем когда – либо прежде, – что умрем. Образ перед глазами символизирует изменчивую во времени смертельную ловушку, в какую попадемся мы все. Мы можем смотреть на нее, отводить взгляд и притворяться, что ее нет, – без разницы. Смерть рано или поздно загородит собой проем. Кому-то ее приход покажется совершеннейшей неожиданностью – до самой последней секунды. Кто-то устанет ждать ее, а кто-то захочет, напротив, чтобы она поскорей наступила, – давай, приди уже, черт возьми! – и все равно будет бояться ее прихода.

И вот…

Наконец-то.

Длинный силуэт Глиста медленно вползает в арку. Поначалу мы обманываемся, думая, что это не он, а просто какая-то новая тень, возникшая в результате изменения освещения.

Но это он, собственной персоной.

Его появление – почти облегчение, бальзам на душу. В то же время оно пугает, ибо мы уже начали верить и бояться, что ожидание может никогда не закончиться. Не такой-то он, оказывается, и желанный, этот приход монстра после паузы, показавшейся вечностью. Кому-то из нас его внешний вид покажется гораздо более ужасным, чем мы себе представляли. Нет-нет, уберите его с глаз долой! Зря мы так долго ждали!

Глист, в силу роста и комплекции, заполняет арку почти целиком – стены за ним почти не видно. Невозможно не узнать его кошмарную фигуру.

Ожидание закончено.

Глист входит в столовую, направляясь к Карсону.

КАРСОН (дрожащим, надломленным голосом): Мыть хвост до блеска крокодил ничуть не устает – льет воду он из речки Нил на чешую и трет…

Карсон цитирует стихотворение, которое, будучи в младшей школе, отказался зачитать.

Он не убегает. Он устал бегать. Да, он сдался. Поражение имеет множество обличий – вот лишь одно из них.

Глист надвигается плавно, не спеша. Он не делает резких движений и не горбится. Он – как экран для проекции всех персональных страхов и кошмарных снов. Каждый зритель сам найдет, какими индивидуальными чертами наделить этот образ, – и у каждого зрителя опыт затянутого ожидания чудовища в столовой будет в чем-то да отличаться от переживаний всех остальных. Кому-то запомнится его жуткая походка – и он/она будет еще долго искать фильм или книгу, которая сможет произвести если не то же самое дикое впечатление, то что-то наподобие. Кто-то особо отметит, что Глист неумолим. Он своего добьется, несмотря ни на что.

КАРСОН (продолжая): С улыбкой бодрой он живет – ког… (сбивается, сглатывает ком в горле) …когтищи распустив.

Руки Глиста, кажется, достаточно длинные, чтобы достать аж до другого конца комнаты. С кончиков его когтистых пальцев капает кровь – смазка во всех механизмах Вселенной. С каждым шагом он будто увеличивается в росте.

По мере приближения Глиста мы видим все больше деталей его трансформации. Тени залегли в бороздах и складках между его чешуйками и роговыми пластинами; заполонили впадины глаз.

Его лицо-маска осталось тем же, но рот – другой.

Рот открывается, и в нем полно острых зубов.

КАРСОН (завершая): Рыбешку мелкую грызет… в улыбке пасть раскрыв.

Ракурс съемки меняется, и теперь мы смотрим из-за спины Карсона. Глист, частично скрытый силуэтом парня, высится над ним грозной башней.

Рот Глиста открывается широко-широко, будто в чудовищном зевке. Складки кожи в уголках этой непомерной пасти ходят ходуном, трепещут, натягиваясь и расслабляясь.

Глист не нападает, как змея. Он медленно кладет руки на плечи Карсона, впивается в них когтистыми пальцами, наклоняет голову с раззявленной пастью вперед, к его шее, доставая до самой левой лопатки зазубренным краем…

И только потом – клац!

*Ремарка: изображение смерти Карсона выходит за рамки нашего бюджета на спецэффекты, да и любого другого бюджета в принципе. Приведу тут лишь краткое описание, сугубо для передачи атмосферы сцены. Можно заменить подробную сцену расправы демонстрацией рваной раны на горле Карсона или перерезанием горла – чем угодно, что мы сможем достоверно реализовать, имея на руках те ресурсы, какие имеем.*