Пол Тремблей – Голова, полная призраков (страница 51)
Она продолжала говорить, а я плакала. Я попыталась закрыть лицо табличками. Я так устала от того, что сестра пытается заполнить мою голову своими историями, своими призраками. Я отыскала ручку в ящике стола и начала было писать «не верю тебе».
Отняв у меня ручку, Марджори остановила меня:
– Мерри. Стоп. Послушай меня. Забудь все, что я сейчас тебе рассказала. У меня есть доказательства в отношении папы. Если хочешь, мы с тобой вместе спустимся попозже в подвал, чтобы ты сама во всем убедилась. – Она снова прервалась и, отведя мои руки от табличек, заключила их в свои ладони.
Марджори продолжила:
– Папа создал там целое странное святилище: повесил тряпки по обе стороны большого металлического распятья, которое у него осталось от телевизионщиков. Помнишь тот уродливый крест? Он там еще разместил самые разные картинки, прислонив их к стенам. Похоже, это религиозные картины, которые изображают сценки из Библии, но они все такие страшные, неприятные и жуткие: бородатые мужчины в робах, острые ножи, блеющие овцы и прочие странности в этом духе. У папы там даже маленький алтарь установлен. Он его соорудил из старой деревянной скамейки. Слушай внимательно. На этой скамейке я обнаружила маленькую стеклянную банку с металлической крышкой. Она лежала там прямо на виду. – Марджори остановилась, огляделась вновь и продолжила шепотом: – Эта маленькая стеклянная баночка полна… такого белого вещества, порошка. Как это называется… Гранулы. Похоже на что-то между сахаром и мукой. Ты же знаешь, как выглядят сахар и мука?
Я кивнула.
Марджори поднялась и медленно развернула мое кресло, пока я не уставилась в монитор компьютера, с которого на меня все еще пялился чей-то мертвый отец. Марджори кликнула в поисковике, набрала слова «цианистый калий», нажала
– Вот оно. Папа хранит это внизу. Это яд, Мерри. Он нас собирается отравить. И очень скоро.
Я сидела, уставившись в экран. Я не знала, что и думать. Я позволила Марджори думать за меня.
Марджори говорила так быстро, что я еле поспевала за ее словами. Она шептала мне в ухо, наполняя мою голову новыми историями: о маме с папой, о том, что было до моего рождения, и о том, что было, когда я была еще слишком мала, чтобы что-то запомнить. Некоторые из историй были хорошими, другие не очень. Это были истории о ранних годах жизни нашей семьи. Были истории о том, как родители ходили с нами на детские площадки, качались вместе с нами на качелях и спускались с горок. О том, как мы ездили на молочную ферму поглазеть на коров и козочек. Были и весьма красочные описания того, как наши родители громко трахались у себя в спальне, поздно ночью на диване в гостиной и на полу перед телевизором. Была история о том, как они напились и лупили друг друга после неудавшегося романтического ужина, который завершился выбитым мамой стеклом в задней двери дома, после чего они уехали на два дня на сеансы к семейному психотерапевту. Были истории о повседневной жизни, например, как мы ездили верхом на папе и заставляли его петь нам песенки на сон грядущий. Была история о том, как папа так сильно потянул Марджори прочь от моей колыбели (она разрисовывала мне лицо маркером), что случайно выбил ей сустав. Была и история о том, как мама истерически орала на меня, когда я в два года закрывала уши, отказываясь дать ей капнуть мне лекарство. Хотя ничего из этого я не помнила, казалось, что мне все это хорошо знакомо. Я вновь ощущала себя там и могла видеть происходящее.
Истории Марджори продолжались до заката солнца. Солнечный свет сменился пурпурной тьмой. Наконец, она закончила, отдала мне ручку и перевернула одну из моих табличек пустой стороной кверху.
Марджори закончила свою мысль:
– Мама тоже слетает с катушек. Ты же сама это видишь. Она сходит с ума и ничего с этим не может поделать. Я видела их вместе в подвале. Они молились, переговаривались и чудили. Нам нужно что-то предпринять, пока еще есть время. Мы должны помочь им. Спасти их. А для этого нам сначала нужно спасти себя. Если мы ничего не будем делать – папа замурует нас всех в подвале.
На перевернутой табличке я написала «что делать?».
Марджори сказала мне, что делать. Я смастерила новые таблички.
Я вошла на кухню, держа перед собой табличку «что на ужин?».
За кухонным столом сидела мама. Она курила сигарету и листала развлекательный журнал.
Мама спросила:
– Что это у нас?
Я указала на табличку.
– Ты не разговариваешь из-за елки?
Табличка: «да».
– Что хочешь на ужин? Показывай тогда.
Очередная табличка: «спагетти».
– С этим проблем нет.
Табличка: «хорошо».
– А где мой поцелуй?
Табличка: «хорошо».
Я вернулась наверх. Папу я все еще не видела и предположила, что он в подвале. Я подождала Марджори в ее комнате. Она отдала мне одну из своих ручек и карманный блокнотик с блестящей желтой обложкой, чтобы я могла быстрее делать таблички. Она включила телевизор, по которому показывали «Губку Боба». Это был эпизод о призраке пирата, большом, зеленом и довольно страшном.
Где-то посередине эпизода Марджори опустилась на четвереньки и стала шарить у себя под кроватью. Ортез дважды громко ударился о пол, пока она там орудовала. Наконец, Марджори поднялась со стеклянной баночкой белого порошка, о котором она мне рассказывала.
Табличка: «это она?».
– Да.
Табличка: «ты говорила, что она полная». Банка оказалась выше и у́же, чем я ожидала. Она была заполнена где-то на четверть.
Марджори улыбнулась.
– Все ты замечаешь, Мерри. Она была полной. Я выбросила большую часть.
Я дала Марджори спуститься по лестнице первой. Ее ортез при спуске стучал, как скачущий по ступенькам шар для боулинга.
Когда мы оказались в холле, Марджори неожиданно сунула мне в руки банку. Об этом мы не договаривались. Я замотала головой и попыталась вернуть ей банку.
Марджори зашептала:
– План сработает, только если это сделаешь ты. Слышала, как я спускалась по лестнице? Я только что поняла, что мама услышит меня, если я буду грохотать на кухне. Не волнуйся. Я отвлеку ее. Проще простого.
Марджори двумя руками уперлась мне в спину и протолкнула в сторону гостиной. Она доковыляла до столовой. На обеденном столе, как обычно, высилась куча чистой одежды.
Марджори позвала:
– Мам! Можешь помочь мне найти мой фиолетовый топ от пижамы? Не могу его найти. Хочу надеть его сегодня. У меня в спальне прохладно.
Мама вышла из кухни:
– Подожди секунду. Не ройся в белье. Я замучалась, складывая его!
Я не собиралась этого делать. Я вообще ничего не собиралась делать. Я думала, что подожду, пока кто-нибудь не застукает меня в гостиной с холодной стеклянной банкой в руке и не отнимет ее у меня. Клянусь, что я не помню, как вышла из гостиной на кухню и подошла к плите. И все же я оказалась именно там.
Не помню, сняла ли я сама серебристую крышку или это заранее сделала Марджори. На плите теплилось слабое голубое пламя. Тихо булькал соус. Из столовой раздавались пререкания мамы с Марджори. Я насыпала белый порошок в кастрюльку и быстро перемешала, пока гранулы не исчезли в море красного. Будто бы никто и не приближался к кастрюльке.
Я сделала это, потому что верила в Марджори и верила в то, что ее план сработает и поможет всем нам.
На цыпочках я покинула кухню. До меня донесся усталый голос мамы:
– Тогда ищи сама свой топ.
Мама сказала:
– Без соуса, как обычно, милая?
Я подняла табличку «да». Вилкой я перемешала масло в своих спагетти.
Папа поинтересовался, в чем прикол с табличками.
Я подняла накаляканную наспех табличку «сыр».
Мама сказала, что я решила не разговаривать остаток дня, но не сказала, почему.
Папа передал мне пармезан.
Не помню, из какой части дома папа пришел на кухню. Я имею в виду, что не помню, где он был до того, как мы собрались на кухне за ужином. Помню только, что он был за кухонным столом, будто бы он всегда находился там, как каменная горгулья на углу церкви. Папа сидел сгорбленный. Неухоженная борода проступала в самых неожиданных местах. Глазами папа стрелял в разные стороны, словно в поисках пути к отступлению. Он молча молился, пока мама наполняла свою миску спагетти и заправляла их красным соусом из помятой, видавшей виды кастрюльки цвета авокадо. Когда мама закончила, папа обслужил себя сам.
Марджори вышла к столу последней. Она надолго задержалась в санузле на первом этаже. Проходя мимо меня, она пощекотала мне шею влажными руками. Усевшись, Марджори вилкой, а не деревянной ложкой, подцепила и вывалила себе на тарелку огромную порцию спагетти, скрученную в плотный клубок.
Мама удивилась:
– Ой, кто-то, кажется, проголодался.
– Весь мир бы съела. Мерри, соус передай, пожалуйста, – произнесла Марджори, подмигнув мне. У нее были красные глаза, будто она плакала.
Я не знала, что делать и что могла значить ее просьба. Когда я оглядела присутствующих за столом, мне показалось, что мама и папа как-то особенно внимательно рассматривают меня, будто знают, что я сделала что-то гадкое. Пустая банка, которую я получила от Марджори, все еще лежала в кармане моей толстовки. У меня мурашки по коже побежали при мысли, что Марджори могла рассказать им о моих проделках с соусом, приписать наш план мне и свалить на меня всю вину.