Пол Салливан – Кодекс состоятельных (страница 3)

Что касается денег, я боялся того, что они могут делать с людьми. Этот страх появился в молодости. Он начался в детстве, о котором я думал, когда слушал мужчин из Tiger 21, играющих в свою игру. В начале жизненного пути я мог превзойти дитя профессора. Я хорошо начал – у меня был отец, унаследовавший от своего родителя провинциальный бизнес, – но я рос в страхе банкротства, разведенные родители, съемный двухквартирный дом, дважды ограбленный (причем одно из ограблений произошло с участием моего единственного друга на той улице), никчемные соседи и еще худшие бесплатные средние школы. Мое детство прошло в беспокойстве о деньгах, безопасности и возможностях. Мы были бедны, но мы цеплялись за последнюю ступеньку самоуважения и называли себя низшим средним классом. Если бы вы послушали, как эту историю рассказывает моя мать, то это звучало бы иначе. Я родился в зажиточной семье. И если бы деньги продолжали течь рекой, у нас не было бы всех этих проблем. Но я не помню ничего, что сегодня смог бы назвать богатством. Когда мне было два года, дом, который значил для нее все (сегодня он поместился бы в моем доме дважды и осталась бы лишняя комната), пришлось продать, когда мой отец заявил о банкротстве. Относительно этой части истории все более-менее согласны. Остальное куда мрачнее. Отец говорит, что мог бы преуспеть в строительстве зданий, дорог и перевозках, если бы мать поддерживала его больше. Моя мать, не разговаривавшая со мной годами, говорила, что это была вина отца, поскольку он недостаточно усердно работал. Я не склонен принимать ни одну из сторон: я расстался с отцом на девятнадцать лет, но сегодня он присутствует в моей жизни как любящий дед; а моя мать, которая, как я думал, станет замечательной бабушкой, теперь возвращает мне рождественские открытки, которые я ей посылаю. Я предпочитаю факты.

Я не помню себя до шести лет. Мы жили уже в своей третьей квартире с момента потери нашего дома. Это была хорошая квартира, которую мы арендовали с возможностью дальнейшего выкупа в ряде таунхаусов – хорошая для Лудлоу, штат Массачусетс, города, о котором бы вы не услышали, если бы вам, конечно, не приходилось ходить в ванную возле Exit 7 на Массачусетс Тернпайк. Лудлоу – это бывший фабричный город, пытающийся создать предприятие, которое могло бы обеспечить жителей рабочими местами. У меня не осталось приятных воспоминаний о городе или людях, но я мог взрослеть здесь в то время, которое было куда лучше настоящего. Мой друг детства, все еще живущий здесь неподалеку, сказал, что Лудлоу теперь стал городом с одним из самых высоких показателей героиновой зависимости во всем западном Массачусетсе. (В мое время это был город, в котором жили наркодилеры, а не покупатели и продавали в основном марихуану.) Мы прожили большую часть моего детства в доме 73 на улице Мотыка – нашей четвертой квартире после переезда. Она была новая, но новая не значит хорошая. Между нашим домом и субсидируемым жилым комплексом был всего один двухквартирный дом; я пробегал мимо него на остановку школьного автобуса так быстро, как только мог. Но оттуда я должен был направляться в хорошую начальную школу – относительно хорошую.

Когда мне было 10, мои родители разъехались, и последовавший за этим развод ухудшил положение еще больше. Я тогда не мыслил экономическими категориями. Я был слишком растерян из-за того, что теперь мои родители не вместе. Я считал, что это поворотный момент в моей жизни, и так оно и было какое-то время. Период с 10 до 14 лет был мрачным: я питался бесплатными обедами; одежда была затасканной; и я был участником или наблюдателем потасовок на автобусной остановке по крайней мере раз в неделю. Я общался только с детьми, чьи родители были действительно бедными, вроде матери Дэвида, у которой был сожитель и премиальный пакет кабельного телевидения. Одна из причин, по которой я понимал, что мы не на дне социально-экономической иерархии, состояла в том, что у нас было базовое кабельное (у всех по-настоящему бедных детей были HBO, Showtime и Cinemax, и это явление я никогда не мог понять). Дэвид, мой единственный друг по соседству, обокрал нас, и это было во всех смыслах парадоксальное явление: во-первых, он не убил нас ножами, которые положил на кухонной стойке, и, во-вторых, оставив их там, он ушел рыться в вещах матери в подвале, тем самым напугав ее до ужаса, что и послужило причиной нашего переезда. Я всегда испытывал к нему некую извращенную благодарность. В течение пары недель мой дед дал моей матери деньги на первый взнос, и в шестнадцать я переехал в нашу собственную квартиру – впервые с того момента, как мне было два года. Эту квартиру также можно считать особняком. Моя мать была так счастлива. Я был заворожен тем, что теперь я был в чистой, ухоженной среде жилого комплекса в городе в двадцати минутах от места, где я вырос. То, что вокруг было больше растрескавшегося асфальта, чем травы, и то, что в нашей квартире были едва ли не картонные стены, было не так важно, как то, что ей владела мать.

Моя жизнь начала улучшаться за пару лет до ограбления. У меня был двоюродный брат, ходивший в небольшую частную школу в паре городов от меня, и дед решил, что я не уступаю ему в уме и должен попробовать туда поступить. Он был уверен, что я получу бюджетное место, если это сделаю. К счастью, он оказался прав. Моя жизнь начала улучшаться: лучшие учителя, аудитории, занятия, еда. В то время как другим детям было в тягость носить школьную форму – цвета хаки, темно-синий пиджак и белая или голубая рубашка с галстуком, – мне она нравилась: никто не мог узнать, кто был беден, а кто нет.

В обучении я стал преуспевать. Я также перестал переживать из-за денег: мои одноклассники в Академии Уилбрэма и Монсона все были богаче меня, но я мог выделиться на занятиях и в бассейне. После академии я прошел в Тринити на бюджет и затем в Университет Чикаго. Мой дедушка время от времени не мог оплачивать мое образование. Почтальон на пенсии, у которого был дом площадью в 83 квадратных метра, был из того поколения, которое умело хранить деньги и тратить их только на то, что нужно. Я тогда не мог знать, что он был единственным человеком, которого я знал, живущим выше тонкой зеленой линии.

В 23 года я переехал в Нью-Йорк, но, в отличие от большинства моих друзей, мне никто не оказывал поддержки – я мог рассчитывать только на себя. Так что у меня никогда не было выбора не работать, даже когда мне не нравилась работа. Я просто пытался хорошо делать то, что делал, и постепенно я пришел к работе журналиста: новостные рассылки, телеграфное агентство, ежедневные и еженедельные газеты, глянцевые журналы и, наконец, The New York Times. Мне нравилась моя жизнь. Пока росла моя зарплата с каждой новой работой, я откладывал деньги и никогда не тратил больше, чем мог себе позволить. Никогда. В моей голове всегда присутствовал счетчик трат по кредитной карте, и я никогда не переносил платежи по счетам на следующий месяц. Если неожиданно возникала необходимость что-то оплатить, я скорее предпочитал обойтись без чего-то несущественного, даже если при этом приходилось вообще не тратиться до следующего месяца. Я не был скупым. Я ездил в отпуск в замечательные места, о которых даже не мечтал в детстве, – Мехико, Испания, даже в Херст-касл. Я часто ходил на свидания, иногда даже успешно. В 2004 году я повстречал женщину, на которой позднее женился. Она работала агентом по найму тогда и продолжает заниматься этим по сей день. Ее детство в пригороде Атланты прошло куда лучше моего – отец-стоматолог, мать из госслужащих, младший брат, собаки, летний домик у озера, – хотя она и не была богата. Она гораздо меньше переживала из-за сбережений, трат и расставаний с деньгами, чем я. Она зарабатывала больше меня, но поскольку я не находил удовольствия в покупке вещей, мы никогда не ссорились из-за денег. Через три года после нашего знакомства – и примерно через 25 лет после развода моих родителей – мы поженились. Я был счастлив, профессионально реализовывался, и мне хватало денег. Мы зарабатывали достаточно денег, чтобы позволить себе безбедную жизнь, и мы жили по средствам – или так мы думали.

Конечно, моя встреча с Tiger 21 оставила во мне неуютное чувство ненадежности моих финансовых решений. Но, кроме того, она пробудила во мне любопытство: я захотел узнать, что другие люди думают о деньгах. Той осенью начались протесты («Захвати Уолл-стрит»). Видя людей, которые разбивали лагеря протеста против по-настоящему богатых людей – вроде членов Tiger 21, как мне подумалось, – я зашел на сайт IRS, чтобы узнать, что нужно, чтобы стать одним из одного процента богатейших людей мира. Я знал, что мы живем среди богатых людей, но мы точно не считали себя богатыми. Примерно 50 % американцев – и бедных, и богатых – думают, что они представители среднего класса, эта цифра удивительно постоянна, и мы ничем не отличались. Я мог бы сказать «высший средний класс», в зависимости от того, кому я это говорю. Но информация говорила мне о другом. Она говорила мне, что быть среди Одного Процента – это зарабатывать приблизительно $345 000 в год. Мы с женой, как выходит, были среди Одного Процента. (Чтобы попасть в эту категорию по состоятельности, членам Tiger 21 требуется не менее $10 миллионов сбережений, которых у нас, конечно, не было.) Это открытие могло бы стать замечательной новостью, но оно повергло меня в шок. Если вы зарабатываете больше, чем 99 процентов американцев, вы не можете притворяться, что вы представитель среднего класса. Скорее всего, вы даже не можете сказать, что вы среди высшего среднего класса, когда вы преодолеваете отметку в 95 процентов. Нет, мы были среди Одного Процента. Для многих – ненавистного одного процента.