Поль Реньяр – Эпидемии безумия. Классика социальной психологии (страница 28)
Для большей полноты мне необходимо сказать вам еще несколько слов о внушении мыслей на расстоянии и без словесного выражения воли. Экспериментатор находится в Лионе и силой одной лишь мысли приказывает объекту опыта, живущему в Париже, совершить любое действие, которое только может придти ему в голову, и субъект совершает его в ту самую минуту, которую его повелитель втайне назначил для его совершения. Гипнотизер щиплет собственную руку, и это заставляет вскрикнуть от боли даму, проживающую в другой части города. Я не могу утверждать, что эти факты ложны – они засвидетельствованы людьми неоспоримо честными; что же касается меня лично, то мне не приходилось видеть их, и сознаюсь, что отношусь к ним с некоторой долей скептицизма. К тому же я уже высказывался по этому поводу.
Я сообщил читателю способ, каким можно усыпить больного. Теперь мне остается указать на приемы, при помощи которых его можно пробудить. Если вы хотите вернуть каталептика к состоянию обыкновенного сна, то вам следует только закрыть ему глаза, опустив веки. Эту манипуляцию надо производить весьма осторожно. Может случиться, что все мышцы субъекта сразу же расслабятся вследствие наступившего мрака и вашего внушения заснуть и он грохнется на пол. Мне иногда приходилось быть свидетелем таких явлений.
Чтобы возвратить субъекта к обычному состоянию, магнетизеры производят освобождающие пассы, врачи же просто дуют на лицо или спрыскивают его несколькими каплями воды. Сильное возбуждение, вызванное такими действиями, как правило, сопровождается пробуждением. Скажу еще, что заставлять сон длиться сверх меры – более чем опрометчиво. Насколько мне известно, два субъекта подверглись очень серьезной опасности и чуть не умерли по причине того, что их сон продолжался более 24 часов. При этих условиях дыхание почти останавливается, сердце еле бьется и экспериментируемого может постигнуть асфиксия (задушение).
Прием для превращения каталитического состояния в обыкновенный сон
Я заканчиваю, сообщив вам все, что знал и видел относительно пресловутого животного магнетизма. Я только не сказал ни слова о чтении мыслей с завязанными глазами или при помощи «второго зрения», об отгадывании и лечении болезней при помощи магнетизма. Эти предметы не имеют ничего общего с наукой, вот почему я не счел уместным касаться их в аудитории Сорбонны.
Нет ничего удивительного, что столь причудливые физиологические явления, как только что упомянутые мной, могли соблазнить шарлатанов и ввести в заблуждение глупцов.
Позвольте мне в заключение выразить желание, руководившее мною в изложении этой главы. Я хотел убедить читателя в том, что изумительные явления магнетизма и сомнамбулизма суть только патологические преувеличения или болезни сна и что они, будучи вполне определенными, могут быть воспроизведены, когда и как угодно, на специальных больных, без всякой жидкости и не призывая на помощь высших и сверхъестественных сил. Если бы я достиг этого результата, то уничтожил бы одно из самых нелепых суеверий, к сожалению, еще достаточно распространенных в пестрой массе полуобразованных людей.
XIX век. Морфиномания и эфиромания
Кто-то однажды сказал Фонтенелю, что кофе – медленно действующий яд. «Я это заметил, – ответил остроумный академик, – потому что скоро исполнится уже 50 лет с тех пор, как я его ежедневно пью».
То, что в устах изящного писателя было лишь капризной выходкой, увы, является привычным рассуждением для многих людей, позволяющих медленно, но верно вести себя к могиле в тех случаях, когда опасность не угрожает им немедленно. Они делают это как будто нарочно и часто даже из желания следовать моде.
Несомненно, что если в наше время рост населения замедляется, то нельзя сказать того же о причинах всякого рода общественных бедствий. Мы постоянно чувствуем, как они угрожают нам со всех сторон. Микроскоп в руках одного из известнейших ученых показал нам в воздухе, которым мы дышим, в воде, которую пьем, миллиарды неуловимых врагов, настоящие шайки разбойников, набрасывающихся на наш бедный организм.
То холера время от времени опустошает наши ряды, то чума угрожает нам с востока, то дифтерия подкашивает наше юное поколение, то тиф укладывает целые ряды наших юных солдат. Мне не хватило бы времени все перечислить. К тому же сюда добавилась человеческая изобретательность: еще неизвестно, на чем остановятся изобретатели торпед, картечниц и магазинных ружей.
Но даже этого было еще недостаточно! Среди нас, в наших семьях, есть люди, преспокойно отравляющие себя ради удовольствия или ради моды.
Вы, вероятно, о них слышали: это – морфиноманы. Они уже несколько раз фигурировали в уголовных процессах в роли подсудимых. В Англии один за другим появляются все новые несчастные, которым не достаточно крепкого джина, и они заменяют его эфиром. Это – усовершенствованные алкоголики, путем научного прогресса сменившие простых пьяниц, подобно тому, как морфиноманы произошли от восточных териаков и китайских курителей опиума. Это сравнение вполне оправданно, и не только по причине аналогичного состава ядов, но также их физиологического действия и тождественности социальных причин, вызывающих их употребление.
Наши азиатские предки, уже завещавшие нам много недугов, до сих пор, однако, оставляли при себе странное пристрастие к опиуму и его вариантам.
В Китае уже очень давно курят опиум, а на востоке едят его. Позвольте же мне сказать несколько слов о предках наших морфиноманов, чтобы вы могли лучше представить себе их историю.
Если внимательно посчитать, то окажется, что число пристрастившихся к опиуму среди мусульманского населения скорее сокращается, чем увеличивается. Замбако, долго живший на востоке, указывает на причины этого явления. Турок искал в опиуме род опьянения и очаровательного небытия, которое он теперь с большей легкостью находит в шампанском или красном вине. Последнее средство доставляет ему, кроме того, вкусовое наслаждение, отсутствующее при потреблении опиума. Это зависит от ослабления религиозного чувства как там, так и здесь, причем повсеместно люди, не желающие открыто порывать связь с Кораном, стараются идти с ним на компромисс. Во времена Магомета ни ром, ни коньяк не были еще изобретены, следовательно, он не мог запретить их употребление. А что не запрещено, то разрешено, поэтому иной мусульманин, считающий вино до того нечистым, что даже не решится прикоснуться к нему рукой, до беспамятства напивается водкой, не опасаясь потерять свою долю в царстве небесном.
Но люди религиозные, особенно улемы, рассуждают иначе: они все еще придерживаются опиума, принимая его в шариках от 0,05 грамма до 0,10 грамма, которые держат при себе в золотых коробочках, откуда и извлекают их время от времени. Они потребляют опиум в основном после обеда, во время начала пищеварительного процесса, подобно тому, как мы в это время пьем кофе или чай.
Первым результатом является далеко не сон, как можно было бы подумать, а своего рода умственное и физическое возбуждение, превращающее восточного человека, от природы грустного, в шумного, болтливого и раздражительного субъекта, любящего поспорить.
Баралье рассказывает об одном черноморском шкиgере-териаке, который каждый раз перед утомительным переездом должен был проглатывать несколько опийных пилюль. После этого он приобретал необыкновенную ловкость, а если оставался без своего обычного возбуждающего средства, то делал тысячу промахов и становился очень опасным кормчим.
Турки не довольствуются тем, что сами едят опиум, – они даже дают его лошадям.
Берне рассказывает, что ему всю ночь пришлось путешествовать верхом с одним туземцем:
К сожалению, чтобы поддерживать это искусственное состояние, необходимо постоянно увеличивать дозы. Тогда начинается второй период опиофагии – период отупения.
Чтобы предаваться своему пороку, териаки объединяются в собрания: представители высших классов собираются в своих домах, а народ – в специальных кабаках.
Очень редко удается быть свидетелем подобной сцены, так как люди среднею класса обычно скрываются от иностранцев, предаваясь своей страсти; напротив, гораздо легче наблюдать низшие классы в опийных кабаках.