Пол Престон – Франкизм в Испании. Истребление несогласных (страница 8)

Подстрекательство к насилию против Республики и ее сторонников не ограничивалось крайне правыми. Речи католика-легалиста Хиля Роблеса были не менее воинственными и провокационными, чем речи монархистов, карлистов и, позднее, фалангистов. В Молина-де-Сегура (провинция Мурсия) в Новый 1932 год он заявил: «В 1932 году мы должны навязать свою волю силой нашей правоты, а если она окажется недостаточной, то и другими силами. Трусость правых позволила выползшим из выгребных ям беззакония распоряжаться судьбой отечества»[91]. Непримиримость более умеренных групп испанских правых проявилась в инаугурационном манифесте Juventud de Acción Popular[92], провозгласившем: «Мы – люди права… Мы будем уважать законные приказы власти, но не будем терпеть навязывания безответственного сброда. У нас всегда хватит смелости добиться уважения к себе. Мы объявляем войну коммунизму и масонству». В глазах правых «коммунизм» включал в себя социалистическую партию, а масонство представляло собой различные республиканские либеральные партии и их региональные варианты – левых республиканцев[93].

Оправдание враждебности к Республике можно было легко найти в попытках последней секуляризировать общество. Недовольство вызвало то, что муниципальным властям запретили делать финансовые пожертвования на нужды Церкви или ее праздники. В январе 1932 года церковные кладбища перешли под муниципальную юрисдикцию. Государство теперь признавало только зарегистрированные браки, поэтому те, кто венчался в церкви, также должны были посетить ЗАГС. Церемонии погребения не должны были носить религиозного характера, если только покойный, достигший двадцатилетнего возраста, не оставил конкретных указаний об обратном, что было сопряжено со сложной бюрократической процедурой для родственников[94].

В мае 1932 года во время празднования Дня Святого Петра в Бурбагене (Теруэль) на городской площади играл духовой оркестр, тем самым намеренно вступая в противоречие с религиозной музыкой, исполнявшейся в церкви в честь этого святого. В Либросе (Теруэль) во время мессы в честь Пресвятой Девы Марии дель Пилар у приходской церкви были организованы танцы[95]. В Севилье страх перед нападением заставил более сорока традиционных братств (cofradías) отказаться от участия в шествии на Страстной неделе. Их членами были преимущественно активисты Acción Popular и карлистской Comunión Tradicionalista, и их жест популяризировал среди правых католиков фразу «Севилья – мученица», несмотря на то что республиканские власти приложили все усилия, чтобы процессии состоялись. Громкие жалобы исходили от тех же самых людей, которые также занимали видное место в организациях работодателей и землевладельцев. В итоге на шествие вышла только одна cofradía, подвергшаяся оскорблениям и забрасыванию камнями. Несколько дней спустя, 7 апреля 1932 года, была сожжена церковь Сан-Хулиан[96].

Некоторые местные муниципалитеты убрали распятия из школ и религиозные статуи из государственных больниц, а также запретили звонить в колокола. Такие меры выходили за рамки политики официального правительства, согласно которой для проведения публичных церемоний требовалось разрешение муниципалитета. Все это, воспринятое как преследование, заставило рядовых католиков видеть в Республике своего врага. Во многих деревнях провинции Саламанка устраивались уличные протесты, а детей не пускали в школу до тех пор, пока туда не возвращали распятия. Простые католики были возмущены, когда в конце сентября 1932 года в Бехаре запретили звонить в церковные колокола во время мессы, свадеб или похорон. В других местах многие левые alcaldes (мэры) ввели местный налог на колокольный звон[97]. В Талавера-де-ла-Рейна (Толедо) мэр ввел штрафы для женщин, носивших распятия. В социально конфликтной провинции Бадахос многочисленные инциденты, такие как запрет похоронных процессий, разжигали ненависть. Мэр Фуэнте-де-Кантос ввел налог на колокольный звон в размере 200 песет за первые пять минут и по 2 песеты за каждую последующую минуту. Во Фрехеналь-де-ла-Сьерра колокольный звон полностью запретили, а за католические погребения взимался налог. В нескольких деревнях были сожжены церкви. В Вильяфранка-де-лос-Баррос социалистическое большинство городского совета в апреле 1932 года проголосовало за удаление статуи Священного Сердца с главной площади[98].

Конфликтами на религиозной почве тут же воспользовались правые. Шествия превратились в демонстрации, паломничества – в марши протеста, а воскресные проповеди – в собрания, которые часто вызывали антиклерикальную реакцию, иногда с применением насилия[99]. От риторики о преследованиях и страданиях до пропаганды насилия против республиканских реформ, изображавшихся как результат зловещего иностранного еврейско-масонско-большевистского заговора, был всего один шаг[100]. Позже Хиль Роблес признался, что намеренно подталкивал свою аудиторию к конфликту с властями. В апреле 1937 года, когда Acción Popular распускалась и включалась Франко в его новое однопартийное государство, Хиль Роблес с гордостью заявил, что резервы массовой воинственности правых сил, которые он накопил во времена Республики, сделали возможной победу правых в Гражданской войне. Он считал этот «великолепный урожай» плодом своих собственных пропагандистских усилий и все еще гордился этим достижением, когда опубликовал свои мемуары в 1968 году[101].

Риторика Хиля Роблеса в период Второй республики отражала чувства и страхи его самых влиятельных сторонников – крупных землевладельцев, или латифундистов. Их возмущение тем, что безземельные рабочие осмелились принять участие в революционных восстаниях 1918–1921 годов, демонстрировало их чувство социального, культурного и почти расистского превосходства над теми, кто работал в их поместьях. Объявление республиканско-социалистической коалиции о своем намерении улучшить повседневную участь несчастных поденщиков означало серьезный вызов самой структуре сельской иерархии. Враждебность землевладельцев к новому режиму выразилась прежде всего в их решимости блокировать республиканские реформы любыми средствами, включая безудержное насилие. Наиболее ярко ненависть латифундистов к своим braceros проявилась в первые месяцы Гражданской войны, когда они с энтузиазмом сотрудничали с Африканскими колоннами Франко, распространявшими волну террора по юго-западу Испании.

Попытки Республики упорядочить офицерский корпус вызвали враждебность многих офицеров, но особенно «африканцев». Генерал Хосе Санхурхо, генеральный директор Гражданской гвардии и выдающийся ветеран-«африканец», одним из первых публично отождествил покоренные племена Марокко с испанскими левыми – перенос расовых предрассудков, которые способствовали дикости, проявленной Африканской армией в годы Гражданской войны. Санхурхо выпалил это после совершенного в отдаленной бедной деревне Кастильбланко в Бадахосе насилия, когда жители деревни убили 4 гвардейцев в порыве коллективной ярости из-за систематических притеснений. Социалистический профсоюз рабочих-земледельцев, Federación Nacional de Trabajadores de la Tierra (FNTT), объявил сорокавосьмичасовую забастовку в провинции в знак протеста против постоянных нарушений землевладельцами социального законодательства Республики. 31 декабря 1931 года в Кастильбланко гвардейцы, подстрекаемые мэром, открыли огонь по мирной демонстрации забастовщиков: 2 человека были ранены, 1 – убит. Потрясенные, разъяренные жители деревни напали на 4 гвардейцев и забили их до смерти. Для левых события в Кастильбланко были результатом долгой истории ужасающих экономических лишений в этом районе[102].

Санхурхо очень разозлился, потому что из-за обязанности ехать в Кастильбланко ему пришлось пропустить большой светский свадебный банкет в Сарагосе[103]. 2 января 1932 года, когда он прибыл в деревню, где теперь находился внушительный отряд гвардейцев, дежурный офицер указал на сотню заключенных или около того со словами: «Вот убийцы, посмотрите на их лица!» Санхурхо взорвался: «Но разве вы их еще не убили?» С заключенными обращались крайне жестоко. В течение семи дней и ночей их держали раздетыми до пояса и при минусовой температуре заставляли стоять с поднятыми руками. Если они падали, их били прикладами. Несколько человек умерли от пневмонии. Выступая перед журналистами на похоронах убитых гвардейцев, Санхурхо сравнил рабочих Кастильбланко с мавританскими племенами, с которыми он сражался в Марокко, и сказал: «В одном из уголков провинции Бадахос у племени рифийцев есть база». Он лживо заявил, что после колониальной катастрофы в битве при Анвале в июле 1921 года, когда погибли 9000 солдат, «даже в Монте-Арруит, когда рухнуло командование Мелильи, трупы христиан не были изуродованы с такой дикостью»[104].

Эти предрассудки повторялись в национальной и местной прессе журналистами, которые никогда не были в Кастильбланко. Монархичская ежедневная газета ABC отмечала, что «наименее цивилизованные представители племени Риф не были хуже»[105]. Правые журналисты описывали безземельных рабочих Эстремадуры как «этих рифийцев без Рифа» и называли их «берберами, дикарями, кровожадными дикарями и марксистскими ордами». В целом сообщения местных газет о Кастильбланко отражали воинственно-расистские настроения сельской элиты. Жители Кастильбланко, а в более широком смысле и весь сельский пролетариат представлялись как низшая раса, ужасные примеры расового вырождения. Их часто называли недочеловеками и ненормальными. Красочные преувеличенные описания потворствовали древним страхам уважаемых классов: так, утверждение о том, что женщина танцевала на трупах, напоминало о шабаше ведьм[106]. Частое явное заключение сводилось к тому, что сельский пролетариат должен был быть принужден к порядку так же, как и колониальный враг в Марокко, и звучали призывы усилить Гражданскую гвардию современными моторизованными подразделениями[107].