Пол Гэллико – Миссис Харрис едет в Париж. Миссис Харрис едет в Нью-Йорк (страница 46)

Она поняла также, как она была неправа в отношении родителей Генри. Винить следовало не Пенси Котт, а Джорджа Брауна – подловатого, невежественного, мстительного, наглого хама. Пенси же сделала совершенно разумную вещь, отказавшись поехать с таким сокровищем, как Браун, в Америку. Для ребенка это, конечно же, было лучше. Кроме того, миссис Харрис не сомневалась, что Джордж Браун и не думал посылать деньги для сына бывшей жене.

Но все-таки надо было что-то решать – и именно она, Ада Харрис, должна принять на себя ответственность за него.

Все доводы разбивались о любовь и жалость к мальчику, чья жизнь так тесно переплелась с ее жизнью. Деться от этого было некуда. Она играла с огнем – и понимала теперь, что ожоги неизбежны.

А миссис Баттерфилд весь вечер повторяла лишь: «Но, милочка, в конце концов, он действительно его отец. Ты же говорила, как он будет рад снова увидеть своего мальчика, как он заберет его у Гассетов. В конце концов, он имеет все права на мальчика…»

И увы, это была голая правда, и как бы они ни старались, изменить ее было нельзя. Документы, полученные мистером Шрайбером, подтверждали это. Джорджа и Генри Браунов соединяли кровные узы. И в четыре утра миссис Харрис наконец сдалась. Она тяжело вздохнула и сказала с ноткой самоуничижения, которая тронула ее подругу сильнее чего-либо другого за всю историю их дружбы:

– Наверное, ты права, Ви. Ты была права все это время, а я нет. Его надо отдать отцу. Утром я скажу это мистеру Шрайберу…

В этот момент усталый рассудок миссис Харрис сыграл с нею скверную шутку – как часто бывает, когда человек доходит до предела. Перед ней возникло видение – мираж, которым ее сознание попыталось утешиться. Теперь, когда она приняла решение, кто мог сказать, что Кентукки Клейборн, он же Джордж Браун, не изменится к лучшему под благотворным влиянием этого славного ребенка? Тотчас, прежде чем она успела осознать это, миссис Харрис оказалась унесена в грезы (а с этого, собственно, и начались в свое время все ее проблемы).

Все вдруг счастливо разрешилось само собой: Клейборн-Браун ударил Генри, когда принял его за какого-нибудь попрошайку, но своего единокровного сына он, уж конечно, радостно прижмет к сердцу. Да, он во всеуслышание рассказывал о своей неприязни к «англичашкам», но ведь мальчик был англичанином лишь наполовину, а вторая половина была стопроцентно американским Брауном.

Она вновь видела свои старые мечты наяву – счастливый отец радуется воссоединению со своим пропавшим сыном, а Генри получает куда лучшие условия для жизни, чем прежде (причем, что касается денег, это действительно было так); Генри больше не придется голодать, мерзнуть или одеваться в обноски, терпеть притеснения ненавистных Гассетов – он получит образование в этой удивительной стране, и получит свой шанс в жизни.

Что касается самого Джорджа Брауна, то он нуждался в облагораживающем влиянии мальчика не меньше, чем мальчик в отцовской заботе. Он, конечно, не устоит перед обаянием Генри, прекратит пить, изменит свои привычки, чтобы не подавать ребенку дурного примера, и в результате его популярность среди юных американцев неизбежно удвоится.

На миссис Харрис снизошло убеждение, что она в конце концов все же сыграла свою роль доброй феи-крестной. Она выполнила то, к чему стремилась. Она ведь говорила, что найдет отца мальчика, если сможет попасть в Америку? Ну вот, она попала в Америку и нашла его отца – по крайней мере, он нашелся не без ее участия – отец действительно был миллионером, как она и думала с самого начала. «А раз так, – сказала она себе, – утри слезы, Ада Харрис, успокойся, запиши: “Операция завершена успешно”, и ложись спать».

И она пошла спать, не зная, насколько ее воображение отличается от того, что ждало ее утром.

На следующий день после обеда Джордж-Кентукки Клейборн-Браун, явно чувствуя себя не в своей тарелке, ожидал в кабинете мистера Шрайбера, который пригласил его для важной беседы. Беспокойство Клейборна усилилось, когда в кабинет вслед за мистером Шрайбером вошли его жена, миссис Харрис, миссис Баттерфилд и восьми, уже почти девятилетний мальчик, известный как малыш Генри.

Мистер Шрайбер жестом пригласил свою свиту присаживаться и сказал:

– Присядьте и вы, Кентукки. У нас есть к вам важный разговор.

В глазах певца вспыхнула злость – он догадался, о чем пойдет речь, и не собирался выслушивать всякий вздор. Он встал в углу кабинета с вызывающим видом и заявил:

– Если вы тут решили, что наедете на меня за тычок этому вот щенку, так вы здорово ошибаетесь! Поганец мешал мне, когда я репетировал, так я ему велел убраться, а он обнаглел, и я ему дал раза. И чтоб вы знали, я ему и еще раз заеду, коли он будет возле меня ошиваться. Я вам сказал, что я люблю чертовых иностранцев не больше, чем ниггеров. Но ежели они будут держаться от меня подальше, так и никаких проблем у них не будет.

– Да, да, – кивнул мистер Шрайбер, – это мы уже слышали, – теперь, когда контракт был наконец подписан, он не намеревался сносить выходки Кентукки так же терпеливо, как и раньше. – Но я вас пригласил сюда не за этим. Речь пойдет о другом. Сядьте и выслушайте меня.

Кентукки, явно чувствуя облегчение от того, что собрание состоится не по поводу оплеухи, которую он дал ребенку, верхом уселся на стул и уставился на компанию своими злыми глазками.

– Ваше имя, – начал мистер Шрайбер, – Джордж Браун, и вы служили в ВВС США с тысяча девятьсот сорок девятого по тысяча девятьсот пятьдесят второй год?

Кентукки оскалился.

– Ну допустим, – буркнул он. – И что?

Мистер Шрайбер, который явно получал удовольствие от ситуации, воображая себя не то детективом, не то окружным прокурором, продолжил:

– Четырнадцатого апреля тысяча девятьсот пятидесятого года вы сочетались браком с мисс Пенси Амелией Котт в Танбридж-Уэллсе. В это время вы все еще несли службу в ВВС, а приблизительно через пять месяцев у вас родился сын, крещеный и зарегистрированный как Генри Браун.

– Чо? – переспросил Кентукки. – Мужик, у тебя голова не в порядке. Я ни о ком таком не слышал!

Миссис Харрис чувствовала себя героиней телеспектакля – скоро ей предстоит выступить со своей ролью. Она выучила свою реплику наизусть, подготовив ее заранее. Она составила ее из фраз, почерпнутых в романах и телефильмах: «Мистер Клейборн, – скажет она, – у меня для вас большой сюрприз, который может сильно поразить вас. В Лондоне рядом со мной жил чудный малыш, которого не кормили досыта, били, обижали жестокие приемные родители, а у мальчика был отец, только он жил в далекой Америке и ничего не знал. Я, вернее, мы с миссис Баттерфилд, спасли дитя из лап бесчувственных чудовищ, с которыми он был вынужден жить, и вот теперь привезли его к вам. Вот он, этот мальчик – маленький Генри Браун, ваш собственный родной, единокровный сын, ваша плоть и кровь. Иди же, Генри, – обними и поцелуй своего папочку!»

Пока миссис Харрис, все еще в плену иллюзий, произносила про себя эту речь, мистер Шрайбер выложил на стол бумаги. Кентукки, услышав их шелест, приблизился и увидел копию страниц личного дела с грифом ВВС и собственной фотографией. Это его несколько отрезвило.

– Ваш личный номер в ВВС был AF двести восемьдесят шесть, триста шестьдесят семь, девяносто четыре, – сказал мистер Шрайбер, – и тут находятся все данные о вас за время службы, включая отметки о женитьбе и рождении ребенка.

Кентукки свирепо уставился на мистера Шрайбера.

– Ну так что ж? – огрызнулся он. – Вам-то что до того? Кого это вообще касается? Я честно-благородно развелся с той дамочкой, она была дрянь и вообще шлюха. Все было честь по чести и согласно законам Алабамы, и у меня есть об этом бумага. Чего вам еще надо?

Мистер Шрайбер, однако, продолжал свой допрос все так же неуклонно – как в его представлении должен был это делать настоящий следователь.

– А как же мальчик? – спросил он. – Вы знаете, где он и что с ним стало?

– Вам-то какое дело? Что, своих забот мало? – рявкнул Кентукки. – Я подписал этот вонючий контракт с вашей чертовой компанией, но контракт вам не дает прав совать свой нос в мои личные дела! И вообще – я развелся по закону, и платил ей на содержание парня, и когда в последний раз слышал о ней, с парнем все было в норме!

Мистер Шрайбер положил бумаги и кивнул миссис Харрис:

– Миссис Харрис, прошу вас, расскажите ему.

Миссис Харрис, застигнутая во время своих мыслей фразой, не похожей на ту, какой она ожидала, сказала вовсе не то, что собиралась:

– Это неправда! – воскликнула она. – Потому что мальчик тут, вот он!

Челюсть Кентукки отвалилась, и он вытаращился на мальчика.

– Чего?! – заорал он. – Вот этот маленький ублюдок?!

Миссис Харрис в мгновение ока вскочила, готовая к битве. Ее голубые глазки сверкали.

– Никакой он не ублюдок! – крикнула она. – Он – ваша плоть и кровь, ваш ребенок от законного брака, о котором там написано, и я привезла его сюда из самого Лондона!

Последовала немая сцена – отец смотрел на сына, сын – на отца, и во взглядах обоих не было любви, но лишь чувство прямо противоположное и непримиримое.

– Кой черт вас просил это делать? – рявкнул наконец Кентукки.

Кто знает, как это случилось, но Добрая Самаритянка и Чрезвычайная и Полномочная Фея-Крестная была вдруг вынуждена почему-то оправдываться. Миссис Харрис никак не ожидала такого поворота событий.