Пол Гэллико – Миссис Харрис едет в Париж. Миссис Харрис едет в Нью-Йорк (страница 22)
Она вновь видела перед собой чуткую, женственную мадам Кольбер с аккуратно причесанными темными блестящими волосами и гладкой кожей, прелестную смеющуюся Наташу, и серьезного, даже немного мрачного блондина со шрамом – мсье Фовеля, за один вечер превратившегося из арифмометра во влюбленного мальчишку.
Воспоминания мелькали как кинокадры: сосредоточенные лица портних, стоящих подле нее на коленях с булавками во рту; мягкий серый ковер под ногами; тонкий, волнующий аромат, царящий в Доме Кристиана Диора… Вновь послышалось жужжание разодетой публики в салоне, и миссис Харрис снова была там, и модели – одна красивее другой – выходили в прекрасных платьях, костюмах, ансамблях, и вились, и тяжело покачивались меха, и девушки скользили по ковру – три шага и поворот, три шага и поворот, потом сбрасывали шубку, накидку или манто из норки или куницы, элегантно волоча их за собой по серому ковру; сбрасывали жакет – и, тряхнув головой и в последний раз повернувшись, исчезали, уступая место следующей красавице.
А потом она оказалась в лабиринте примерочных кабинок, в удивительном женском мире, полном шороха шелка и бархата, ароматов дорогих духов клиентов, мягких голосов экспертов отдела продаж и портних – точь-в-точь гудение улья, и шепота из соседних кабинок, и приглушенного смеха.
А еще потом она вновь сидела под невероятно синим небом среди буйства красок Цветочного рынка, окруженная созданиями еще более искусного модельера – Природы, издающими аромат собственных духов; а рядом с ней сидел приятный пожилой джентльмен, который понял ее и обращался с ней как с равной.
И она вспомнила выражения лиц Фовеля и Наташи, когда те обняли ее в ресторане «Пре Каталан»; и лицо мадам Кольбер, которая обняла ее тогда на прощанье и шепнула: «Вы принесли мне счастье, дорогая моя…»
Думая о мадам Кольбер, миссис Харрис вспомнила, сколько эта француженка сделала, чтобы помочь ей осуществить свою тщеславную и бессмысленную мечту о платье от Диора. Если бы не она, не ее остроумный план – платье так и не попало бы в Англию. Кстати, подумала миссис Харрис, платье еще можно починить. Стоит написать мадам Кольбер, и та пришлет ей бархатную вставку с бусами, такую же, как та, которую уничтожил огонь. Хорошая портниха, конечно, сумеет вставить ее так, что платье вновь станет как новое. Но будет ли оно
Этот мимолетный вопрос произвел на миссис Харрис странное действие. Он прекратил поток слез из ее глаз, она встала и вновь оглядела заваленную цветами комнату. И к ней пришел ответ.
Нет, не будет. Оно уже никогда не будет тем же. Но ведь и она уже никогда не будет той же.
Ибо она приобрела гораздо больше, чем платье. Она приобрела Приключение и Опыт, которые останутся с нею навсегда. Больше никогда она не будет чувствовать себя одинокой или ненужной. Она нашла смелость поехать в чужую страну, к чужим людям, к которым ее учили относиться с недоверием и презрением. А они оказались живыми, хорошими людьми – мужчинами и женщинами, для которых любовь и сочувствие были основой жизни. И полюбили ее такой, какая она есть, за то, что это – она.
Миссис Харрис открыла чемоданчик, достала «Искушение». Опять потрогала прожженную вставку – да, ее действительно легко заменить. Но она ничего с ней не сделает. Она сохранит платье таким – нетронутым ничьими руками, кроме тех, которые клали каждый стежок с любовью и пониманием сердца другой женщины.
Миссис Харрис прижала платье к груди, обняла его, как живого человека, и погрузила лицо в мягкие складки. Вновь из маленьких голубых глаз полились и заструились по яблочкам щек слезы – но то были уже не слезы печали.
Она стояла, покачиваясь взад и вперед, сжимая в объятиях свое платье, и вместе с ним миссис Харрис обнимала их всех – мадам Кольбер, Наташу, Андре Фовеля, – всех до последней, так и оставшейся для нее безымянной портнихи, закройщицы, гладильщицы; а с ними – и город, подаривший ей эти чудесные воспоминания, настоящее бесценное сокровище понимания, дружбы и человечности.
Миссис Харрис едет в Нью-Йорк
Маркиз Ипполит де Шассань, разумеется, вовсе не является послом Франции в США. Он – всего лишь добрая фея-крестная в этой сказке нашего времени. Равным образом вам вряд ли удастся найти по приведенным адресам миссис Харрис, миссис Баттерфилд или семейство Шрайбер – потому что, верите вы или нет, но все герои этой книги вымышлены. Однако же, если эти герои не напомнят вам людей, которых вам приходилось встречать в жизни, это значит, что автору не удалось создать то зеркало, которое он задумал показать вам, – и в этом случае автор выражает свое глубокое сожаление и приносит читателям свои извинения.
1
Миссис Ада Харрис и миссис Вайолет Баттерфилд – соответственно номер пять и номер девять по Уиллис-Гарденз, Баттерси, Лондон, – как обычно, пили свой вечерний чай в маленькой, но чистой и благодаря цветам в горшочках даже красивой квартирке миссис Харрис в полуподвале.
Миссис Харрис была уборщицей той особенной лондонской породы, что день за днем приводят в порядок этот гигантский город, а ее лучшая (с самой юности) подруга миссис Баттерфид в это время работала приходящей кухаркой и тоже уборщицей. Клиенты обеих населяли респектабельный район Белгравия, и служили неиссякаемым источником сплетен для наших подруг, которые каждый вечер встречались, чтобы выпить чайку и обменяться новостями.
Миссис Харрис пошел уже седьмой десяток, она была маленькой, сухенькой старушкой со щечками как прихваченные морозом яблоки, румяными и морщинистыми, и острыми, хитрыми глазками. Она была женщиной практичной и решительной, но не без склонности к романтике, оптимисткой, и воспринимала жизнь довольно просто – та состояла для миссис Харрис из черных и белых полос без сложных переходов между ними. Миссис Баттерфилд была в том же возрасте, но отличалась завидной дородностью, а характер ее в равных пропорциях составляли боязливость и добродушие; будучи пессимисткой, она постоянно ощущала, что и она сама, и ее знакомые постоянно находятся на грани катастрофы.
Обе добрые женщины давно уже были вдовами. У миссис Баттерфилд было два женатых сына, которые, увы, никак не поддерживали ее, что, впрочем, ее не удивляло – при взгляде на жизнь, присущем миссис Баттерфилд, ее скорее удивила бы сыновья помощь. У миссис Харрис была замужняя дочь – та жила в Ноттингеме и каждый четверг аккуратно писала ей письма. В целом, можно сказать, подруги жили деятельной, плодотворной и интересной жизнью, поддерживали друг друга чем могли и сильно скрашивали друг другу одиночество. Не кто иной, как миссис Баттерфилд, взвалила на себя бремя заботы о клиентах миссис Харрис на все время ее отсутствия – что и позволило миссис Харрис год назад отправиться в Париж с целью волнующей и романтической – купить себе платье от Диора, каковой трофей и поныне помещался в гардеробе скромной лондонской уборщицы Ады Харрис, свидетельствуя о том, какой чудесной и удивительной может быть жизнь для того, кому достанет энергии, настойчивости и воображения изменить ее.
Итак, уютно угревшись в комнатке миссис Харрис, под лампой со старомодным плюшевым абажуром, подруги не спеша обсуждали события дня, наслаждаясь чаем из чайника, укрытого красивой желтой грелкой (миссис Баттерфилд связала эту грелку в подарок на прошлое Рождество). Работало радио – правда, издаваемые им звуки производили скорее гнетущее впечатление: передавали американскую «народную» песню в исполнении некоего Кентукки Клейборна.
– Так я графине и сказала: не купите новый пылесос – до свидания, – рассказывала миссис Харрис. – А эта скупердяйка мне: «Ах, мол, дорогая миссис Харрис, может быть, он еще годик послужит?..» Послужит он, как же. Да до него и дотронуться-то страшно – так током бьет, аж до самых пяток! Так что я ей твердо сказала – ультиматум мой такой: или завтра в квартире будет новый «Гувер», или завтра же ваши ключи окажутся в почтовом ящике.
(Ключи клиента, брошенные в почтовый ящик его дома – это традиционный способ, которым приходящая уборщица объявляет о разрыве отношений с владельцем этих ключей, дома и ящика.)
Миссис Баттерфилд отхлебнула чай.
– Не купит она пылесос, – мрачно заметила она. – Знаю я таких. Над каждым грошом трясутся, только бы лишнего не потратить – а там хоть трава не расти.
В приемнике продолжал страдать Кентукки Клейборн:
– Тьфу, – промолвила миссис Харрис, – не могу я больше это завывание слушать, Ну просто кот по весне, да и только. Выключи эту гадость, милочка, пожалуйста!
Миссис Баттерфилд послушно потянулась и повернула выключатель, заметив при этом:
– Все-таки жалко мне, как его, бедняжку, застрелили, а он просит свою лошадь, чтоб она его поцеловала. А теперь мы так и не узнаем, поцеловала она его все-таки или нет.
Впрочем, все обстояло не совсем так: соседи за стеной, похоже, были ярыми поклонниками американского барда, и душераздирающая история любви и смерти на Диком Западе текла сквозь стену, словно вода сквозь промокашку. Но к этой, с позволения сказать, музыке примешивались и другие звуки: вот послышался приглушенный удар, а за ним последовал вскрик – и тут же кто-то увеличил громкость радио, и Кентукки Клейборн, завывающий в нос под треньканье гитары, заглушил крики и плач.