Пол Филиппо – Рот, полный языков (страница 107)
Клянусь Вотаном, они невероятно плодовиты! Мы, северяне, поглощенные проблемами духа и интеллекта, в делах продолжения рода едва ли способны тягаться с тропическим отребьем. Отвратительно, как они размножаются, — точно черви в грязи! И точно так же, как мы без малейшего раскаяния давим донимающее нас насекомое, так и низшие расы всего мира должны быть подчинены отеческому и мудрому правлению германского порядка. И быстро истреблены!
Бопп умолк, и Агассис постарался ответить деликатно, потому заговорил медленно, подбирая слова:
— Соглашаясь по сути с вашими взглядами на врожденное превосходство белой расы, позволю себе не согласиться с вашими агрессивными планами мирового господства. Разумеется, наиболее мудрым и требующим наименьших усилий подходом будет просто политика жесткой сегрегации. Достаточно запереть темнокожие расы на их части земного шара, а мы будем жить на своей. Например, мы могли бы начать с вывоза всех американских чернокожих назад в Африку…
— И отдать им бессчетные неразработанные богатства этого континента?! — взорвался Бопп. — А что, если они выкрадут у нас столько оружия, что станут представлять военную угрозу? Нет, так не пойдет, герр профессор. Поверьте мне, это война не на жизнь, а на смерть. И хотя конечный триумф арийских сил, который положит начало тысячелетнему рейху, неизбежен, цена победы может быть высокой или низкой, и зависит она от того, что делаем мы сегодня.
Видите ли, хотя научной и военной доблестью Германия превосходит и будет превосходить прочие страны — только вспомните, будьте добры, чудеса военных заводов Круппа, полезные открытия таких ученых, как барон Либиг [142], и менее понятные профану находки натуралистов вроде вас, — есть другой аспект нашей культуры, которому в последнее время позволили прийти в упадок.
Я говорю сейчас о религиозной стороне, об оккультной сфере.
С приходом Просвещения ариец был склонен пренебрегать тем, что нельзя взвесить или измерить. Утратив связь с духовными элементами своей природы, внутренним светом Валгаллы, который только и направлял все его устремления, он срубил дерево Иггдрасиль. Возьмем плачевное состояние моего ордена, члены которого превратились сперва в крупных землевладельцев, потом в смиренных вассалов, и все потому, что повернулись спиной к тайному знанию, которое мы принесли из Иерусалима.
В одном нужно отдать должное дикарям: какой бы налет цивилизации они ни пытались сымитировать, они мудро держатся за свои религии. Древние боги и ритуалы по сей день подпитывают их повседневные дела и их волю к жизни.
И эту языческую духовную энергию я намерен вернуть германским народам. И начну с использования фетиша Готтентотской Венеры!
Агассис едва не выругался. Треклятый pudendum! И зачем только Кювье сохранил его в формальдегиде? Неужели он будет преследовать его до конца жизни?
Агассис попытался отговорить прусского Парацельса от его планов:
— Но, герр Бопп, неужели вы всерьез хотите осквернить себя негритянской магией?
— Почему нет? Что может быть справедливее, чем обратить против дикаря его же оружие? Магия, мой дорогой профессор, не знает этнических различий. Меня нисколько не смущает любое средство, которым я достигну своих целей, будь то шаманизм краснокожего или даосизм желтокожего.
Единственный глаз Боппа заблистал. Тевтонский рыцарь надвинулся на Агассиса.
— Я провижу, как тысячи культов и сект вдохнут новую силу в душу германских народов. И орден Розенкрейцеров перестанет быть единственной альтернативой для жаждущих космической истины. Нет, возникнут сотни новых орденов: Mystic Aeterna, Stella Matutina, Ordi Templi Orientis, «Лига молота», общество «Туле», ложа «Братство Сатурна» [143]… Древние вернутся! Не мертво то, что лежит вечно! Он не спит, он только видит сны!
Провидческий транс Боппа развеялся так же быстро, как и наступил, явно обессилев тевтонского рыцаря. Он поник, опершись о спинку стула Агассиса, но потом с усилием выпрямился.
— Ваш долг, герр профессор, как по условиям контракта, так и как представителя арийской расы, помочь мне завладеть фетишем. Само собой разумеется, вы свяжетесь со мной, как только получите бесспорные сведения, что колдун был где-то обнаружен.
— А если откажусь?
Бопп зловеще улыбнулся:
— Позвольте вам кое-что показать.
Подойдя к одному из гобеленов, Бопп приподнял его, открывая дверь. Жестом он пригласил Агассиса толкнуть ее и пройти первым.
Пахнущая сыростью комната подрагивала от гула, издаваемого огромным водяным колесом, ось которого была вмурована в стену. Возле двери вливался в помещение подземный поток, который, пройдя по глубокому каменному желобу в полу, исчезал под дальней стеной.
К ободу колеса были ремнями привязаны двое, в которых потрясенный Агассис узнал своих позавчерашних посетителей: Гёне-Вронского и Леви. С каждым оборотом колеса они то скрывались под водой, то, кашляя и отплевываясь, из нее выныривали, и тогда у них едва-едва хватало времени сделать вдох перед следующим погружением.
— Жалкие человечишки, вознамерившиеся поиграть в эту великую игру, — саркастично сказал Бопп. — Я поймал их, когда они наводили справки. Но не тревожьтесь. Я не собираюсь их убивать, просто преподам им небольшой урок, а затем отошлю назад в Париж. Но вот попади мне в руки проклятый Костюшко, у истории был бы совсем иной конец! Однако довольно забав… Пойдемте.
Закрыв дверь в камеру пыток, Бопп сказал:
— Полагаю, мне нет нужды разъяснять то, какое отношение имеет к вам, герр профессор, то, что вы сейчас увидели? Так я и думал. Тогда вы свободны. Надзиратель ждет вас, чтобы проводить до ворот тюрьмы.
Едва Агассис протянул руку к двери, его остановили прощальные слова Боппа:
— Если вы еще колеблетесь, профессор, позвольте заверить вас: у недочеловеков и всех их союзников только одно будущее — сапог, попирающий лицо, — отныне и навеки!
Не помня, как поднялся по лестницам, Агассис очутился на первом этаже тюрьмы. События последних двадцати четырех часов перенапрягли его мозг.
Солнечный свет, льющийся через незабранное решеткой окно приемной, начал понемногу возвращать его к жизни. Пока клерк возился с бумагами касательно его освобождения, Агассис силился убедить себя, что последние сутки были просто ужасным кошмаром. Судьбы мира, разумеется, вершат не безумцы…
В приемную ввели еще одного заключенного. Это был Догберри.
— Рад видеть, что вы выдержали все, что бы вы там ни выдержали, Лу, хотя лицо у вас совсем как лук-порей, который мы варили на ферме. Тем не менее вы ничего не потеряли, оставшись без завтрака. Я насчитал в каше пятнадцать трупиков долгоносиков, не говоря уже про крылья и усики.
Радуясь привычному и дружелюбному лицу, пусть он и познакомился с Догберри этой ночью, Агассис спросил:
— Выходит, и вас тоже сегодня выпускают, Джосая?
— Похоже на то, Лу. Хотя ума не приложу, что буду делать, как выйду. Наверное, переберусь со своим ремеслом в городок, не столь космополитичный, где люди еще не помешались на новомодном дагерротипном реализме…
Чем-то — разумеется, не своим ничтожным талантом, — незадачливый художник напомнил Агассису Динкеля, его верного рисовальщика на протяжении двадцати лет, который решил остаться в Европе. И сам удивился, услышав слова, сорвавшиеся у него с языка:
— Как вам понравилось бы работать на меня, Джосая? Рисовать придется животных, а не людей, что, возможно, подходит вам больше.
Догберри хлопнул себя по коленям, выбив из панталон облачко пыли.
— Понравилось бы? Ба, Лу, вы — тот патрон, какого Рембрандт нашел в Медичи!
— Вы, наверное, имели в виду Микеланджело, Джосая.
— Боюсь, для меня что один итальяшка, что другой — все едины.
Вскоре два бывших узника вышли под небо Чарльстона. Никогда прежде такая малость, как вдыхание воздуха, не наполняла Агассиса столь большой, как в то утро, радостью. Он поклялся никогда не забывать, что чувствовал в эту минуту…
Несмотря на бессонную ночь и неприятную беседу, Агассис обнаружил, что наслаждается прогулкой по Чарльстону ранним утром. На пароме до Восточного Бостона он то и дело ловил себя на том, что глупо улыбается.
Он сознавал, что, если взглянуть беспристрастно, его жизнь стала с ног на голову. С одной стороны, он вынужден предоставлять кров предателю белой расы и его человекообразной, не говоря уже о терпсихорствующем вожде оджибуэев. За ним одновременно следят и поборник тирании, и анархист. Его жена при смерти, и, наконец, фиаско прошлой ночью безвозвратно погубило его надежды на место профессора в Гарварде.
С другой стороны, он не привязан к мельничному колесу!
Отворяя незапертую дверь своего дома, Агассис позвал:
— Пуртале, Буркхардт, Дезор, эй! Ваш вождь вернулся целым и невредимым!
Из кладовой высунулась голова Джейн:
— Ш-ш, профессор! Все спят. Он вернулись только два часа назад…
— Ленивые негодники! И надо думать, никто из-за меня даже не встревожился…
Джейн поглядела на него обиженно.
— Мастер Дезор сказал, что видел, как вы влезаете в повозку с пьяницами и уличными девками. Он сказал, что вы обнимали двух гулящих разом, а третью посадили себе на колени.
Агассис почувствовал, как на лбу у него набухают вены, но попытался подавить свой гнев.
— Ничего столь постыдного я не делал. Я провел ночь в тюрьме и сегодня утром едва-едва избежал встречи с дыбой.